К Рождеству. Убогий жаворонок сковорода


Опубликовать на Помидоре

Привлечь внимание читателей Добавить в список   "Рекомендуем прочитать".

ПРИТЧАПОСВЯЩЕНИЕЛЮБЕЗНОМУ ДРУГУ, ФЕДОРУ ИВАНОВИЧУ ДИСКОМУ, ЖЕЛАЕТ ИСТИННОГО МИРАЖизнь наша - непрерывный путь. Мир наш, как великое море всем плывущим. Он-то есть океан, очень немногими счастливцами успешно переплываемый. На пути встречают каменные скалы и утёсы, на островах сирены, в глубинах акулы, по воздуху ветры, волнения повсюду; от камней — претыкание, от сирен — прельщение, от акул — поглощение, от ветров — противление, от волн — погружение. Каменные соблазны это неудачи; сирены это льстивые друзья; акулы это запазушные змии наших страстей; ветры, разумей напасти, волнение, мода и суета житейская... Непременно поглотила бы рыба молодого Товию, если бы в пути его не был наставником Рафаил. Рафа по-еврейски значит медицину, Ил или Эл значит Бога. Этого путеводника промыслил ему отец его, а сын нашел в нем божию медицину, врачующую не тело, но сердце, по сердцу же и тело, как от сердца зависящее.Иоанн, отец твой, в седьмом десятке века сего (в 62-м году) в городе Купянске, первый раз взглянув на меня, возлюбил меня. Он никогда не видел меня. Услышав же имя, выскочил, и, догнав на улице, молча в лицо смотрел на меня и приникал, будто познавая меня, столь милым взором, что доныне в зеркале моей памяти он мне живо зрится. Воистину прозрел дух его прежде рождества твоего, что я тебе, друг, буду полезным. Видишь, сколь далече прозирает симпатия. Вот ныне пророчество его исполняется! Прими, друг, от меня маленькое наставление. Дарую тебе Убогого моего Жаворонка. Он тебе запоет и зимою, не в клетке, но в сердце твоем, и несколько поможет спасаться от ловца и хитреца, от лукавого мира сего. О Бог! Какое число этот волк день и ночь незлобных жрет агнцов! Ах, блюди, друг, да будешь безопасен. Не спит ловец. Бодрствуй и ты. Оплошность - мать несчастья. Впрочем, да не соблазнит тебя, друг, то, что тетерев назван Фридриком. Если же досадно, вспомни, что мы все таковы...1787-го лета, в полнолуние последней луны осенней.

ПРИТЧА,НАРЕЧЕННАЯ «УБОГИЙ ЖАВОРОНОК»С ним беседует тетерев о спокойствииОСНОВАНИЕ ПРИТЧИ«Тот избавит тебя от сети ловчей...» (Псалом 90, ст. 3). «Бдите и молитесь, да не войдете в напасть». «Горе вам, богатолюбцы, ибо отстоите от утешения вашего».«Блаженны нищие духом...» «Обретете покой душам вашим...»Тетерев, налетев на ловчую сеть, начал во весь опор жрать тучную еду. Нажравшись по уши, похаживал, надуваясь, весьма доволен сам собою, как буйный юноша, по моде одетый. Имя ему Фридрик. Родовое же, или фамильное, прозвание, или, как обычно в народе говорят, фамилия, — Салакон. (Салакон есть эллинское слово, значит нищего видом, но лицемерствующего богатством хвастуна. Лицемеров мир преисполнен. Всякий из нас больше на лице кажет, нежели имеет; даже доныгн сатанинское богатство нищету Христову преодолело, осквернив лицемерием храмы Божии и отсюда выгнав нищету Христову, и отовсюду; и нет человека, хвалящегося с Павлом нищетою Христовою).Во это время пролетал Сабаш (имя жаворонку) прозванием Сколарь. «Куда ты несешься, Сабаш?» — воскликнул, надувшись, тетерев.Сабаш. О возлюбленный Фридрик! Мир да будет тебе! Радуйся во Господе!С а л а к о н. Фе! Запахла школа.Сабаш. Этот дух для меня мил.С а л а к о н. По губам салат, как гласит поговорка.Сабаш. Радуюсь, что обоняние ваше исцелилось. Прежде вы жаловались на насморк.С а л а к о н. Пообтёршись, брат, меж людьми, ныне всякую всячину разумею. Не уйдет от нас ничто.Сабаш. У тетерева ведь ум острый, а обоняние и того острее.С а л а к о н. Потише, друг ты мой. Ведь я ныне не без чинишка.Сабаш. Извините, ваше благородие! Ей, не знал. Посему-то ведь и хвост, и хохол ваш ныне новомодными буклями и кудрявыми выкрутасами раздуты.С а л а к о н. Конечно. Благородный дух от моды не отстает. Прошу, голубчик, у меня откушать. Бог мне дал изобилие. Видишь, что я брожу по хлебу? Не милость ли Божия?Сабаш. Хлеб да соль! Извольте на здоровье кушать, а мне некогда.С а л а к о н. Как некогда? Что ты взбесился?Сабаш. Я послан за делом от отца.С а л а к о н. Плюнь! Наевшись, справишься.Сабаш. Не отвлечет меня чрево от отчей воли, а сверх того боюсь чужого добра. Отец мой от молодых ногтей поет мне: «Чего не положил, не трожь».Салакон. О трусливая тварь!Сабаш. Есть пословица: «Мать боязливого сына не плачет!»Салакон. Ведь оно теперь мое. У нас поют так: «Ну, что Бог дал, таскай всё в кошель».Сабаш. И у нас поют, но наша разнится песенка с вами. Вот она: «Все лишнее отсекай, тогда не будет кашель». Сверх же всего влюблен я в нищету святую.Салакон. Ха-ха-ха-хе! В нищету святую... Ну её со святынею! Ступай же, брат! Влеки за собою на веревке и возлюбленную невесту. Дураку желаешь добра, а он все прочь. Гордую нищету ненавидит душа моя пуще врат адских.Сабаш. Прощайте, ваше благородие! Вот отлетаю, а вам желаю: да будет конец благой!Салакон. Вот полетел! Не могу вдоволь надивиться разумам школярским. «Блаженны-де нищие...» Изрядное блаженство, когда нечего кусать! Правда, что и много жрать, может быть, дурно, однако ж спокойнее, нежели терпеть голод. В селе Ровенькаха прекрасную слыхал я пословицу: «Не евши — легче, поевши — лучше». Но что есть лучше, если не спокойнее? «Не тронь-де чужого...» Как не тронуть, когда само в глаза плывет? По пословице: «На ловца зверь бежит». Я ведь не в дураках. Черепок нашел — миную. Хлеб попался — никак не пропущу. Вот это лучше для спокойствия. Так думаю я. Да и не ошибаюсь. Не вчера я рожден, да и пообтёрся меж людьми, слава Богу. Мода и свет - наилучший учитель и наилучшая школа. Правда, что было время, когда и нищих, но добродетельных почитали. Но ныне свет совсем не тот. Ныне, когда нищ, тогда и бедняк и дурак, хотя бы был воистину израильтянин, в котором лести нет. Потерять же в свете доброе о себе мнение дурно. Куда ты тогда годишься? Будь ты, каков хочешь внутри, хотя десятка виселиц достоин, что в том нужды? Тайное Бог знает. Только бы ты имел добрую славу в свете и был почетным в числе знаменитых людей, не бойся, дерзай, не подвигнешься вовек! Не тот прав, кто по существу прав, но кто казаться правым умеет и один только вид правоты имеет, хитро лицемерствуя и шествуя стезею спасительной притчи: концы в воду. Вот нынешнего света самая модная и спасительная премудрость! Кратко скажу: тот единственно счастлив, кто не прав по совести, но прав по бумажке, как мудро говорят наши юристы. Сколько я видал дураков — все глупы. За богатством-де следует беспокойство. Ха-ха-ха! А что же есть беспокойство, если не труд? Труд же не всякому благу отец. Премудро ведь воспевают русские люди пословицу: «Покой воду пьет, а непокой — мед». Что же даст тебе пить виновница всех зол — праздность? Разве поднесет тебе на здравие воду, не мутящую ума?Кому меньше в жизни треба, тот ближе всех до неба. А кто это поет? Архидурак некий древний, нарицаеый Сократ. А подпевает ему весь хор дурацкий. О, о! Весьма они разнятся от нашего хора. Мы вот как поем:Жри все, что пред очами,А счастье за плечами.Кто несмелый, тот страдает,Хоть добыл, хоть пропадает.Так премудрый Фридрик судит,А ум его не заблудит.Между тем, как Фридрик мудрствует, прилетела седмица тетеревов и три племянника его. Это капральство составило богатый и шумный пир. Он совершался недалеко от балки, в которой дятел выстукивал себе носиком пищу, по древней малороссийской притче: «Всякая птичка своим носиком жива».Подвижный Сабашик пролетал немалое время. Продлил путь свой чрез три часа.Он послан был к родному дяде пригласить его на дружескую беседу и на нехитрый обед к отцу. Возвращаясь в дом, забавлялся песенкою, наученный от отца своего смлада:Не тот орел, что летает,Но тот, что легко седает.Не тот скуден, что убогий,Но тот, что желает много.Снасть ловит рыбы и звери,И птиц, вышедших из меры.Лучше мне сухарь с водою,Нежели сахар с бедою.Летел Сабаш мимо балки. «Помогай Бог, дуб!» — это он сказал на ветер. Но нечаянно из-за дуба раздался голос:«Где не чаешь и не мыслишь, там тебе друг будет...»«Ба-ба-ба! О любезный Немес! — воскликнул от радости Сабаш, узрев дятла, именуемого Немес — Радуйся, и опять твержу — радуйся!»Немес. Мир тебе, друже мой, мир нам всем! Благо­словен Господь Бог Израилев, сохраняющий тебя доныне от сетования.Сабаш. Я сеть разумею, а, что значит сетование, не знаю.Немес. Наш брат птах, когда попадет в сеть, тогда сетует, то есть печется, мечется и бьется об избавлении. Вот сетование.Сабаш. Избави, Боже, Израиля от скорбей его!Немес. А я давеча с крайнего дуба взирал на жалостное зрелище. Взгляни! Видишь сеть напяленную? Не прошел час, когда в ней и вокруг неё совершалась страшная Бендерская осада. Гуляла в ней дюжина тетеревов. Но в самом шуме, и плясании, и козлогласовании, и прожорстве, как молния, пала на них сеть. Боже мой, какая молва, лопот, хлопот, стук, шум, страх и мятеж! Вдруг выскочил ловец и всем им переломал шеи.Сабаш. Спасся ли кто из них?; е м е с. Два, а прочие все погибли. Знаешь ли Фридрика?Сабаш. Знаю. Он добрая птица.; е м е с. Воистину тетерев добрый. Он-то пролетел мимо меня из пира, теряя по воздуху перья. Насилу я мог узнать его: трепетен, растрепан, распущен, измят... как мышь, играемая котом: а за ним издалека племянник.Сабаш. Куда же он полетел?Н е м е с В середину балки оплакивать грехи.Сабаш. Мир же тебе, возлюбленный мой Немес! Пора мне домой.Немес А где ты был?Сабаш. Звал дядю в гости.Немес. Я вчера с ним виделся и долго беседовал. Лети ж, друг мой, (и спасайся, да будет) Господь на всех путях твоих, сохраняющий входы и выходы твои. Возвести отцу и дяде мир мой.Эта новость несказанно Сабаша устрашила. Поэтому он не признался Немесу, что беседовал с Фридриком пред самым его несчастьем. «Ну, — говорил сам себе, — научайся, Сабаш, чужою бедою. Для того-то бьют пёсика перед львом (как притча есть), чтоб лев был кроток. О Боже! В очах моих бьешь и ранишь других, достойнейших от меня, да устрашусь и трепещу беззаконной жизни и сластей мира сего! О сласть! О удилище и сеть ты дьявольская! Сколь ты сладка, что все тобою пленены! Сколь же погибельна, как мало спасаемых! Первое все видят, второе — избранные».Таковым образом жестоко себя наказывала и сама себе налагала раны благочестивая красота и, взирая на чужую бедность, больше пользовалась, нежели битые Богом, жестокосердные беззаконники, собственными язвами и живее научалась из черной, мирские беды содержащей (ибо черная книга, беды содержащая, есть сам мир) книги, нежели нечестивая природа, тысячу книг перечитавшая разноязычных. О таковых ведь написано: «Знает Господь неповинных избавлять от напасти... Праведник от лова убежит, вместо же него попадется нечестивый».В благочестивых мыслях прилетел Сабаш домой, а за ним вскоре с двумя своими сыновьями приспел дядя. Созваны были и соседи на убогий, но целомудренный и беспечный пир. В неприхотливой сторонке водворялась простота и царствовала дружба, творящая малое великим, дешевое — дорогим, а простое — приятным. Землица была частью той земельки, где странствовавшая между людьми истина, убегающая от мира сего, лежащего во зле, последние дни пребывания своего на земле проводила и последний отдых имела, пока не взлетела из дольних в горние страны.Сабаш, передав отцу и дяде радость и мир от Немеса, тут же при гостях возвестил все приключившееся. Гостей был сбор немалый с детьми своими, отроками, и юношами, и женами. Алауда — так нарицался отец Сабашев — был научен наукам мирским, но сердце его было — столица здравого разума. Всякое дело и слово мог совершенно раскусить, обрести в нем скорлупу и зерно, яд и еду сладкую и обратить во спасение. ( Алауда — по-римски значит жаворонок, а lauda — хвалю, по-римски — laudo, лаудо; лаудон — хвалящий).Алауда в слух многих мужей, юношей и отроков научал сына так:— Сын мой единородный, приклони ухо твое. Услышь голос отца твоего и спасешься от сети, как серна от ловцов. Сын, если премудр будешь, чужая беда научит тебя, дерзкий же и бессердечный сын научается на собственных ошибках. И это беда. Сын, да переболей бедой ближнего! Любящий же свою беду и не болящий о чужой, достоин ее. Не забудь притчи, какую часто слышал ты от меня: «Песика бьют, а львёнок боится».Какая польза читать многие книги и быть беззаконником? Одну читай книгу, и достаточно. Воззри на мир сей. Взгляни на род человеческий. Он ведь есть книга, книга же чёрная, содержащая беды всякого рода, как волны, встающие на море непрестанно. Читай её всегда и поучайся, вместе же будто с высокой гавани на беснующийся океан взирай и забавляйся. Не все ли читают эту книгу? Все. Все читают, но несмысленно. Пяту его блюдут, как написано, на ноги взирают, не на самый мир, то есть не на голову и не на сердце его смотрят. Поэтому никогда его узнать не могут. Из подошвы человека, из хвоста птицы — так и мира сего: из ног его не узнаешь его, разве из головы, разумей, из сердца его. Какая тайна закрывается в этой загадке?Сын, все силы мои напрягу, чтоб развязать тебе узел этот. Ты же внимай крепко. Тетерев видит сеть и в сети еду или снедь. Он видит что? Он видит хвост, ноги и пяту дела, головы же и сердца твари, как птицы, не видит. Где же голова дела? И что она такое? Сердце ловца в теле его, утаенном за кустом. Итак, тетерев, видя одну пяту в деле этом, но не видя головы его, видя, не видит: зрячий по телу, а слепой по сердцу. Тело телом, а сердце зрится сердцем. Вот она, евангельская слепота, мать всякой злости! Таким образом все безумные читают книгу мира сего. И не пользуются, но увязают в сети его. Источник рекам и морям есть глава. Бездна же сердечная есть глава и источник всем делам и всему миру. Ибо что есть мир, как только связь, или состав дел, или тварей. И что есть века сего князь, разве мирское сердце, источник и голова мира. Ты же, сын мой, читая книгу видимого и злого мира, возводи сердечное твое око во всяком деле на самую голову дела, на самое сердце его, на самый источник его, тогда, узнав начало и семя его, будешь правый судья всякому делу, видя голову дела и самую исту, истина же избавит тебя от всякой напасти. Ибо, если два рода тварей и дел есть, тогда и два сердца. Если же два сердца, тогда и два духа: благой и злой, истинный и лживый... По двум источникам суди всякое дело. Если семя и корень благой, тогда и ветви и плоды. Ныне, сын мой, будь судья и суди поступок тетеревов. Если правильно осудишь, тогда первый судья будешь всему миру. Суди же так.Напал тетерев на снедь. Видишь это? Как не видеть? Это и свинья видит. Но это только тень, пята и хвост. Тень себя не оправдывает, не осуждает. Она зависит от своей главы и источника. Воззри на источник её — на сердце, источившее и родившее ее. От избытка сердца, то есть от бездны его, говорят уста, ходят ноги, смотрят очи, творят руки. Гляди! Если сердце тетерева благое, откуда родилось его дело, тогда и дело благое и благословенное. Но если змиина глава у дела? Такое дело родилось от сердца неблагодарного, своею долею недовольного, алчущего и похищающего чужое...Здесь истинное авраамское богословие — прозреть во всяком деле гнездящегося духа: благ он или зол? Не судить по лицу, как лицемеры. Часто под злобным лицом и под худою маскою божественное сияние и блаженное сердце таится, в лице же светлом, ангельском — сатана. Поэтому, видя неволю и плен тетерева, жертвующего себя в пользу чужую, не ленись работать для собственной твоей пользы и промышлять нужное, да будешь свободен. Если же не будешь для себя самого рабом, принужден будешь работать для других и, избегая легких трудов, попадешь в тяжкие и умноженные в сто раз.Видишь чью-либо сияющую одежду, или славный чин, или красный дом, но внутри исполненный неусыпаемого червия, вспомни слова Христовы: «Горе вам, лицемеры! Горе вам, смеющимся ныне», разумей, снаружи. Видишь нищего, или престарелого, или больного, но божественной надежды полного, воспой себе песенку соломоновскую: "Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше".Видишь расслабленного параличом? Избегай печального, ревностного и яростного сердца. Убежишь, если не будешь завистлив. Сотрешь главу завистному змию, если будешь за малое благодарен и уповающий на Бога живого. Видишь не дорогую, не сластную, но здоровую пищу, воспой: «Сетование лучше смеха». Слышишь совет, словесным медом умащенный, но с утаенным внутри ядом: «Сетование лучше смеха. Елей грешного да не помажет головы моей». Видишь убогий домик, но невинный, и спокойный, и беспечный, воспой: «Сетование лучше смеха...» Таким образом читай, сын, мирскую книгу и иметь будешь вместе утешение и спасение.Блажен разумеющий причину всякого дела! Сердце человеческое изменяет лицо его на добро или на зло. О милые мои гости! Наскучил я вам моим многоречием. Простите мне! Вот стол уже готов, прошу садиться. Прошу опять простить мне, что и трапеза моя нищая и созвал вас на убогий пир мой в день непраздничный.Гости все спели притчу, что «у друга вода есть слаще вражеского меда».— Как же в день непраздничный? — сказал Алаудин брат Адоний . ( Адоний по-эллински значит певца, ода—песня.)— Ах, доброму человеку всякий день — праздник, беззаконнику же — не велик день... Если всему миру главою и источником есть сердце, не причина ли и празднику? Празднику мать не время, но чистое сердце. Оно господин есть и суббота. О чистое сердце, ты воистину не боишься ни молнии, ни грома. Ты есть Божие, а Бог твой. Ты ему, а он тебе друг. Оно тебе, Боже мой, жертвою, ты же ему. Вы двое есть едино. О сердце чистое! Ты новый век, вечная весна, благовидное небо, обетованная земля, рай умный, веселие, тишина, покой Божий, суббота и великий день пасхи. Ты нас посетило с высоких обителей светлого востока, выйдя из солнца, как жених из чертога своего. Слава тебе, показавшему нам свет твой! Сей день Господень: возрадуемся и возвеселимся, братия!— О возлюбленный брат мой! — воскликнул Алауда.— Медом каплют уста твои. Воистину ничто не благо, только сердце чистое, зерно, прорастившее небеса и землю, зерцало, вмещающее в себе и живопишущее всю тварь вечными красками, твердь, утвердившая мудростью своею чудные небеса, рука, содержащая горстью круг земной и прах нашей плоти. Ибо что дивнее памяти, вечно весь мир образующей, семена всех тварей в недрах своих хранящей, вечно зрящей единым оком прошедшие и будущие дела, как настоящие? Скажите мне, гости мои, что есть память? Молчите? Я ж вам скажу. Не я же, но благодать Божия во мне. Память есть недремлющее сердечное око, видящее всю тварь, незаходимое солнце, просвещающее Вселенную. О память утренняя, как нетленные крылья!Тобою сердце взлетает в высоту, в глубину, в широту бесконечно, быстрее молнии в сто раз. «Возьму крылья мои рано с Давидом...» Что есть память? Есть беззабвение. Забвение эллинами называется лифа, беззабвение же — алифия; алифия же есть истина. Какая истина? Истина Господня: «Я путь, истина и жизнь». Христос Господь Бог наш, ему же слава вовеки, аминь!Алауда благодарственною молитвою благословил трапезу, и все воссели. При трапезе не была критика, осуждающая чуждую жизнь и проницающая в тайные закоулки людских беззаконий. Беседа была о дружбе, о чистоте и спокойствии сердечном, об истинном блаженстве, о твердой надежде, услаждающей все житейские горести. В средине трапезы объяснял Адоний слово: «Блаженны нищие духом, ибо тех есть царство небесное».— Не на лица, — говорил он, поедая со сладостью бобы, — зрит Бог. Человек зрит на лица, а Бог зрит на сердце... Не тот нищ, кто не имеет, но тот, кто по уши в богатстве ходит, но не прилагает к нему сердца, то есть на него не надеется; готов всегда, если Господу угодно, лишиться с равнодушием. И сие-то значит «нищие духом». Сердце чистое и дух веры есть то же. Какая польза тебе в полных твоих закромах, если душа алчет и жаждет? Наполни бездну; насыти прежде душу твою. Если же она алчет, то ты не блаженный евангельский нищий, хотя и богат ты у людей, но не у Бога, хотя и нищий ты у людей, но не у Бога. Без Бога же и нищета и богатство есть окаянное. Нет бедственнее, как нищета среди богатства, и нет блаженнее, как среди нищеты богатство. Если мир весь приобрел ты и еще алчешь, о, среди богатства страждешь нищету в пламени твоих хотений! Если ничего не имеешь в мире, кроме необходимого, и благодарен ты Господу твоему, уповая на Него, не на сокровища твои, воспевая с Аввакумом: «Праведник от веры жив будет». О, воистину нищета твоя есть богаче царской. Нищета, обретшая нужное, презревшая лишнее, есть истинное богатство и блаженная среда, как мост между болотом и болотом, между скудостью и лихвой.Что есть система мира сего, если не храм Божий и дом Его? В нем нищета живет и священствует, приносит милость мира, жертву хваления, довольствуется, как дитя, подаваемым от Отца небесного, завися от промысла Его и вселенской экономии. И это значит: «Ибо тех есть царство небесное». Это — они знают — промысел Божий, и на него надеются. Поэтому нищета нарицается убожеством или же, как дитя, живет в доме у Бога или того ради, что всё свое имеет, не в своих руках, но у Бога. Не так нечестивые, не так, но, как прах от вихря, так зависят от самих себя, обожают сокровища свои, уповают на собрания свои, пока не постыдятся об идолах своих. Потому нарицаются богатые, что сами себе суть лживые боги.— Возлюбленный друг и брат мой, — сказал тогда Алауда, — вкусно ты вкушал у нас бобы. Но не без вкуса разжевал ты нам и слово Христово. Насыщая тело, еще лучше мы насытили сердце. Если же оно голодное, суетна самая сладкая пища. Прошу же еще покушать репы после капусты и после бобов. Увенчает же трапезу ячменная с маслом кутья.В конце трапезы начал пироначальник пришучивать, а гости смеяться. Адоний, пособляя брату, забавно повествовал, каким образом древле Божия дева — истина — первый раз пришла к ним в Украину: так называется страна их. Первыми-де встретили ее близ дома своего старик Маной и жена его Каска. Маной, узрев, вопросил с суровым лицом:— Какое имя твое, о жена?— Имя мое есть Астрая, — отвечала дева. (Астрая — слово эллинское, значит звездная, горняя, лучезарная).— Кто ты, откуда и почто здесь пришла?— Возненавидев злобу мирскую, пришла к вам водвориться, услышав, что в стране вашей царствует благо­честие и дружба.Дева же была в убогом одеянии, препоясана, волосы в пучке, а в руках жезл.— А, а! Нет здесь гостеприимного города, — воскликнул с гневом старец, — наша страна не прибежище блудностям. Вид твой и одеяние обличают в тебе блудницу.Дева посмеялась, а старик возмутился. Увидев же, что Каска вынесла навстречу чистый хлеб на деревянном блюде во знамение странноприимства, совсем взбесился:— Что ты делаешь, безумная в женах? Не ведая, какого духа есть странница, спешишь странноприятствовать. Воззри на вид и на одеяние её и проснись!Каска рассмеялась и молчала. Дева же сказала: «Так не похвали человека в красоте его, и не будь тебе мерзок человек видением своим». После Божиих слов старик несколько усомнился. Нечаянно же узрев на главе её венец лучезарный и светом божества воссиявшие очи, весьма удивился. Очень же ужаснулся тогда, когда дивный дух, превосходящий фимиамы, лилии и розы, вышедший из уст девичьих, коснулся обоняния его и усладил несказанно. Тогда Маной отскочил вспять, поклонился до земли и, лежа ниц, сказал: «Госпожа! Если обрел благодать пред тобою, не минуй меня, раба твоего...» Старица, оставив лежащего старца, повела деву в горницу, омыла ей по обычаю ноги и маслом голову помазала. Тогда вся горница божественного исполнилась благоухания. Маной, вскочив в горницу, лобызал ей руки. Хотел лобызать и ноги, но дева не допустила. «Единую имею гусыню, — закричал старик, — и ту для тебя на обед зарежу». Дева, смотря в окно, усмехалась, видя, что старина — господарь и господарка новою формою ловят гусыню. Они бегали, шатались, падали и ссорились. Деве смешным показалось, что старик преткнулся о старуху и покатился.— Что ты? Ты выжил ум что ли?— А у тебя его и не бывало, — сказал, вставая, старик. Гостья, выскочив из горницы, сказала, что я прочьиду, если не оставите гусыни в покое. На этом уговоре вошли все в горницу. Вместо обещанной гусыни в саду, в простой беседке, приняли и чествовали небесную гостью и божественную странницу яичницею и ячменною кутьею с маслом. От того времени, даже доныне, ячменная кутья в нашей стороне есть в обычае.Затем встали из-за стола все гости. Алауда же благодарил Бога так: «Очи всех на Тебя уповают, и ты даешь им пищу в благое время. Богатая десница Твоя в сытость и нас убогих Твоих исполняет твоего благоволения, Христос-Бог. Будь благословен с Отцом твоим и Святым Духом вовеки!» Гости все восшумели: «Аминь!»Адоний продолжал повесть, что Астрая в стране их жила уединенно, Маноя и Каску сильнее прочих любила, посещала и шутила, пока не переселилась в небесные обители. Алауда пить и петь побуждал. Он наполнил стаканище крепкого меда. «Да царствует Астрая! Да процветает дружба! Да увядает вражда!» Так возгласив, опустошил стакан. Прочие последовали. Они пили крепкий мед, хмельное пиво и питие, или сикеру, называемую в Малороссии головичник, дети же — воду и квас. Из гостей большая часть была сродна к пению. Адоний разделил певцов на два крыла, или хоры, — на хор вопросный и на хор ответный, придав к обоим по нескольку свирельщиков. Они сперва раздельно, потом пели, хор совокупивши. Песнь была такова:

ПЕСНЬ РОЖДЕСТВУ ХРИСТОВУ О НИЩЕТЕ ЕГО 7Из Соломонова зерна: "Сетование лучше смеха; потому что при печали лица сердце делается лучше".(Екклезиаст).Из Христова: «Горе вам, смеющимся ныне», то есть снаружи.Из Иеремиина: «Втайне восплачется душа ваша».Вопрос. Пастыри милы,Где вы днесь были?Где вы бывали,Что вы видали?Ответ. Грядем днесь из Вифлеема,Из града уничиженна,Но днесь блаженна.Вопрос. Какое же оттуда несете чудо?И нам прорекитеБлаговестите.Ответ. Видели мы вновь рожденноеДитя святое, блаженное,Владыку всем нам.Вопрос. Какие палатыИмеет то,Ах, всеблаженноеЧадо царское?Ответ. Вертеп выбит под скалою,И то простою рукою.Вот чертог его!Вопрос. Мягка постель ли?В красном ли ложеОн почиваетЧудный сын Божий?Ответ. В яслях мать кладет траву,Ту ж перину и под главу.Вот царская кровать!Вопрос. Какие там слугиИз домочадцевИмеет тоМилое чадцо?Ответ. Овцы и мулы с ослами,Волы и кони с козлами.Вот домочадцы!Вопрос. Какую же тот домВкушает пищу?Разве имеетТрапезу нищую?Ответ. Пища в зелье,В млеке, в зерне.Вот стол ранний и вечернийВ том чудном доме.Вопрос. Музыка там лиМодная и лестнаяУвеселяетЦаря небесного?Ответ. Пастырский сонм на свирелкахХвалит Его на сопелкахПрепростым хором.Вопрос. Какие же ризы?Мыслю, златотканныУ сего сынаМарии-панны.Ответ. Хлопок и лен, и шерсть;Сим нищета предовольнаВ наготе своей.

Хоры поют совокупно:

О нищета! Блаженна, святая!Открой нам дверь твоего рая.Какой бес сердце украл наше?Какой нас мрак ослепил,Даже чуждаться тебя?О нищета! О дар небесный!Любит тебя всяк муж святой и честный.Кто с тобою раздружился,Тот в ночи только родился,Не сугубый муж.Мир сей являет вид благолепный,Но в нем таится червь неусыпный.Вот пещера убогаяТаит блаженного БогаВ блаженном сердце.Ах, благая ярость есть паче смеха,.Как в лице злом тайна утеха,Вот нищета святаяИзвне яра, внутри златаяВо мирной душе.Горе тебе, мир! Смех вне являешь,Внутрь же душою тайно рыдаешь,Украсился ты углами,Но облился ты слезамиВнутри день и ночь.Зависть, печаль, страх, несытая жажда,Ревность, мятеж, скорбь, тяжба и враждаДень и ночь тебя опаляют,Как сионский град, пленяютДушевный твой дом.Возвеселимся, а не смутимся!Днесь непрестанно все христиане!Там, где Бог наш нам родилсяИ пеленами повился,Хвала день и ночь!

14.08.2013

Вы уверены, что хотите удалить вашу публикацию?

Все права на эту публикацую принадлежат автору и охраняются законом.

pomidor.com

К Рождеству: loshch

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp …Затем: Удивительная легенда о поклонении волхвов, сказал Н.А., высшая мудрость - поклонение младенцу. Почему об этом не написана поэма?

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Из «Разговоров» Леонида Липавского (Липавский Л. Исследование ужаса. М.: Ad Marginem (Серия «Спутник»), 2005, с. 312).

Николай Заболоцкий

[ПАСТУХИ]П а с т у х и

— Возникновение этих фигурокВ чистом пространстве небосклона Для меня более чем странно.— Струи фонтанаМенее прозрачны, чем их крылья.— Обратите внимание на изобилиеПальмовых веток, которые они держат в своих ручках.— Некоторые из них в туфельках, другие в онучках.— Смотрите, как сверкают у них перышки.— Некоторые — толстяки, другие — заморышки.— ГорлышкиЭтих созданий трепещут от пения.— Терпение!Через минуту мы узнаем кой-какие новости.— В нашей волостиБыла икона с подобными изображениями.— А я видал у бати книгу,Где мужичок такой пернатыйИз пальцев сделанную фигуКазал рукой продолговатой.— Дурашка! Он благословлял народы.— И эти тоже ангелочкиБлагословляют, сняв порточки,Земли возвышенные точки.— Послушайте, они дудят в серебряные дудочки.— Только что они были там, а теперь туточки.

П е н и е

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Из глубин, где полдень ярок, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Где прозрачный воздух жарок, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Мы, подобье малых деток, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Принесли земле подарок.&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Мы — подобье малых деток,&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Смотрит месяц между веток, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Звёзды робкие проснулись,&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp В небесах пошевельнулись.

Б ы к

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Смутно в очах, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Мир на плечах. &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp В землю гляжу, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Тяжко хожу.

П е н и е

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Бык ты, бык, ночной мыслитель, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Отвори глаза слепые, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Дай в твое проникнуть сердце, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Прочитать страданий книгу! &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Дай в твое проникнуть сердце, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Дай твою подумать думу, &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Дай твою земную силу &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Силой неба опоясать!

П а с т у х и

— Кажется, эти летающие дурни разговаривают с коровами?— Уже небеса делаются багровыми.— Скоро вечер. Не будем на них обращать внимания.— Эй, создания!

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Начало 30-х годов

Заболоцкий Н.А. Собрание сочинений в 3-х т. Т. 1: Столбцы и поэмы 1926-1933. Стихотворения 1932-1958. Стихотворения разных лет. Проза. Сост. Е.В. Заболоцкой, Н.Н. Заболоцкого, предисл. Н.Л. Степанова, примеч. Е.В. Заболоцкой, Л. Шубина. М.: Художественная литература, 1983. С. 410-411.

См. также: Полякова С.В. «Комедия на Рождество Христово» Дмитрия Ростовского — источник «Пастухов» Н. Заболоцкого // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 33. Древнерусские литературные памятники. Л.: Наука, 1979. С. 385-387. &nbsp&nbsp&nbsp&nbspГригорий Сковорода

Григорий Сковорода

Из книжечки «УБОГИЙ ЖАВОРОНОК»

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp…Они пили крепкий мед, хмельное пиво и питие, или сикеру *, называемую в Малороссии головинчик, дети же - воду и квас. Из гостей большая часть была способна к пению. Адоний разделил певцов на два крыла, или хора, - на хор вопросный и на хор ответный, придав к обоим по нескольку свирельщиков. Они сперва раздельно, потом пели, хор совокупивши. Песнь была такова:

ПЕСНЬ РОЖДЕСТВУ ХРИСТОВУ О НИЩЕТЕ ЕГО **

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Из Соломонова зерна: «Благая ярость лучше смеха, ибо в злобе лица ублажится сердце» (Екклесиаст).

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Из Христова: «Горе вам, смеющимся ныне», то есть снаружи.

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp Из Иеремиина: «В тайне заплачет душа ваша».

Вопрос.

Пастыри милы, Где вы днесь были? Где вы бывали, Что вы видали?

Ответ.

Грядем днесь из Вифлиема, Из града уничижении. Но днесь блаженна.

Вопрос.

Какое же оттуда несете чудо? И нам прореките. Благословите.

Ответ.

Видели мы вновь рождение Дитя свято, блаженно, Владыку всем нам.

Вопрос.

Какие палаты Имеет тое, Ах, всеблаженное Чадо царское?

Ответ.

Вертеп выбит под скалою, И то простой рукою. Се чертог его!

Вопрос.

Мягка постель ли? В красном ли ложе Сей почивает Чудный сын Божий?

Ответ.

В яслях мать кладет траву, Ту ж перину и под главу. Се царская кровать!

Вопрос.

Какие там слуги Из домочадцев Имеет то Милое чадо?

Ответ.

Овцы и мулы с ослами, Волы и кони с козлами. Се домочадцы!

Вопрос.

Какую же тот дом Вкушает пищу? Разве имеет Трапезу нищу?

Ответ.

Пища в зелье, В молоке и зерне. Се стол ранний и вечерний В том чудном доме.

Вопрос.

Музыка там ли Модна и лестна Увеселяет Царя небесна?

Ответ.

Пастырский сонм на свирельках Хвалит его на сопелках Препростым хором.

Вопрос.

Какие же ризы? Мню, златотканы У сего сына Марии-панны.

Ответ.

Баволна и лен, и шерсть; Сим нищета предовольна В наготе своей.

Хоры ПОЮТ СОВОКУПНО:

О нищета! Блаженна, святая! Открой нам дверь твоего рая. Какой бес сердце украл наше? Какой нас мрак ослепил, Даже чуждаться тебя?О нищета! О дар небесный! Любит тебя всяк муж святой и честный. Кто с тобой раздружился, Тот в ночи только родился, Не сугубый муж. Мир сей являет вид благолепный, Но в нем таится червь неусыпный. Се пещера убога Таит блаженного Бога К блаженном сердце. Ах, благая ярость есть лучше смеха, Как в лице злом тайная утеха, Се бо нищета святая Извне яра, внутри золотая В мирной душе. Горе тебе, мир! Смех все являешь, Внутрь же душой тайно рыдаешь, Украсился ты углами, Но облился ты слезами Внутри день и ночь. Зависть, печаль, страх, несыта жажда, Ревность, мятеж, скорбь, тяжба и вражда День и ночь тебя опаляют, Как сионский град, пленяют Душевный твой дом. Возвеселимся, а не смутимся! Днесь непрестанно все христиане! Там, где Бог наш нам родился И пеленами повился, Хвала день и ночь!&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp&nbspОсень 1787 г. &nbsp&nbsp&nbsp&nbsp___________________

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp* Сикера есть слово эллинское, значит всякое питье, опьяняющее, пьяное или хмельное, кроме единого гроздного вина, хлебное же (называемое) вино в том же всеродном имени заключается, сего ради пишется: «Вина и сикеры не должны пить».

&nbsp&nbsp&nbsp&nbsp** Эта песня является обработкой популярного на Украине польского рождественского стихотворения, известного в нескольких вариантах. (Примеч. И.В. Иваньо. )

Сковорода Г.С. Сочинения: В 2-х томах. Т.2. М.: АН СССР, Институт философии, «Мысль», 1973. С. 143-145.

loshch.livejournal.com

Григорий сковорода

скачать БЛАГОДАРНЫЙ ЕРОДИЙ ГРИГОРИЙ ВАРСАВА а СКОВОРОДА ЛЮБЕЗНОМУ

ДРУГУ СЕМЕНУ НИКИФОРОВИЧУ ДЯТЛОВУ ЖЕЛАЕТ МИРА БОЖИЕГО

Проживая дни жизни по оному Сираховскому типику : «Блажен муж, который в премудрости умрет и который в разуме своем поучается святыне, размышляя о путях ее в сердце своем, и в сокровенном ее уразумится», соплел я в сие 1787-е лето маленькую плетеницу, или корзинку, нареченную «Благодарный Еродий». Се тебе дар, друг! Прими его, Еродия, по-еродиеву, прими парящего и сам сущий парящий. Прими сердцем Еродиево сердце, птица птицу. «Душа наша, как птица». Да будет плетенка сия зеркалом тебе сердца моего и памяткою нашей дружбы в последние лета. Ты ведь отец и сам птенцов твоих воспи­тываешь. Я же друг твой, принесший плетенку сию. В ней для молодого ума твоих птенцов обретешь опреснок от оных хлебов: «Хлеб сердце человеку укрепит». Все в них зерно сие так: живет среди вас нечто дивное, чудное, странное и преславное, должное явиться в свое ему время. Вы же с благоговением ждите, как рабы, ожи­дающие господа своего... Ничто же бо есть бог, только сердце Вселенной; наше же сердце нам же есть господь и дух. Сие домашнее они свое благо со временем узнав и пленившись прекрасною его добротою, не станут безобраз­но и бесновато гоняться за мирскими суетами и во всех злоудачах смогут себя утешить сею Давидовою песенкою: «Возвратись, душа моя, в покой твой и пути свои посреди себя упокой с Исаиею». Ибо ничем бездна сия — сердце наше — не удовлетворяется, только само собою, и тогда-то

а Вар, правдивее же Бар, есть слово еврейское, значит сын; Саеа же есть слово сирское, значит субботу, покой, праздник, мир. Итак, Вар-Сава — сын Савин, сиречь сын мира, так, как Вар-Иона есть сын голубицы.

в нем сияет вечная радости весна. Таковое сердце родив птенцам твоим, будешь им сугубый, сиречь истинный, отец; дети же твои будут истинные, благодарные, благоче­стивые и самодовольные еродий. Прочее же подобает нечто сказать о еродийской природе. Они подобны журавлям, но светлейшие перья и коралловый или светло-червленый нос. Непримиримые враги змиям и буфонам, значит, ядо­витым жабам. Имя сие (έρόδιος) есть эллинское, значит боголюбный, иначе зовется пеларгос и ерогас, по-римски — кикония, по-польски — боцян, по-малороссийски — гай-стер. Сия птица освятилась в богословские гадания ради своей благодарности, прозорливости и человеколюбия 2. Поминают ее Давид и Иеремия. Они кормят и носят роди­телей, паче же престарелых. Гнездятся на домах, на кир­ках, на их шпилях и на башнях, сиречь горницах, пирами­дах, теремах, вольно, вольно. В Венгрии видел я на ками­нах. Гадание — по-эллински символон. Первый символ составляет она сей: сидит в гнезде, на храме святом утвер­жденном. Под образом подпись таковая: «Господь утверж­дение мое». Второй символ: стоит один Еродий. Подпись сия: «Ничего нет сильнее благочестия». Третий символ: Еродий терзает змия. Подпись: «Не возвращусь, пока не скончаются». Сии три символа да будут знамением, гербом и печатью книжицы сей. Она совершилась в первую квад-ру 3 первой луны осенней.

«Там птицы возгнездятся». «Еродиево жилище предво­дительствует ими» (Псалом). «Еродий познал время свое» (Иеремия).

ГЛАВИЗНА И ТВЕРДЬ КНИЖИЦЫ

«Придите, дети, послушайте меня, страху господнему научу вас» (Давид).

«Если сердце наше не осуждает нас, дерзновение имеем» (Иоанн).

«Сын! Храни сердце твое, люби душу твою» (Сирах).

«Разума праведник, себе друг будет» (Соломон).

«Человек в чести сущий не разумеет...» (Давид).

«Всяк дух, который не исповедует Иисуса Христа, во плоти пришедшего, не от бога» (Иоанн).

«Еродий познал время свое, Израиль же меня не познал» (Иеремия).

«Неблагодарного упование, как иней зимний, растает и изольется, как вода ненужная» (Соломон).

ПРИТЧА, НАРЕЧЕННАЯ «ЕРОДИЙ»

В ней разглагольствует обезьяна с птенцом Еродиевым о воспитании

Обезьяна, по древней своей фамилии именуемая Пишек. Она в африканских горах на ряс-ном и превознесенном дереве с двумя детей своих седмицами сидела. В то же время пролетал мимо молодой Еродий. Госпожа Пишек, узрев его: «Еродий, Еродий! — воззвала к нему, — друг мой Еродий, сын Пеларга! Радуйся! Мир тебе! Χαίρε! Салам алейкум!..»а

Еродий. А-а! Всемилостивая государыня! Бонжур!6 Кали имёра! День добрый! Gehorsamer Diener! в Дай бог радоваться! Salve!r Спасайся в господе!..

Пишек. Ай, друг ты мой! Радуюсь, что начал гово­рить многими языками. Видно, что ученый обучал тебя попугай. Куда бог несет?

Еродий. Лечу за пищею для родителей.

Пишек. Вот беда! Ты ли родителей, а не они тебя кормят?

Еродий. Сие не беда, но веселье и блаженство мое. Они кормили меня в молодости моей от молодых ногтей моих, а мне подобает кормить их при старости их. Сие у нас нарицается άντιπελαργειν", сиречь возблагодавать, или взаимно пеларгствовать, и эллинцы весь наших птиц род называют пеларгос. Но мы их не только кормим, но и носим за немощь и старость их.

Пишек. Чудо преестественное! Новость, редкость, раритет, необыкновенность, каприз, странная и дикая дичь... Сколько вас у отца и матери детей?

Еродий. Яи меньший меня брат Ерогас и сестра Кикония.

Пишек. Где вы обучались в отроческие лета?

Еродий. Нигде. Меня и брата научил отец, а мать — сестру.

Пишек. О, мой боже! Везде цветут славные училища, в которых всеязычные обучают попугаи. Для чего он вас не отдавал? Он не убог. Как быть без воспитания?

а Χαίρε есть поздравление эллинское радуйся] Салам — турец­кое, по-славянски — мир да будет тебе!

б Бонжур — французское добрый день! Кали нмера — гре­ческое слово — то же.

в Gehorsamer Diener — немецкое покорный слуга.

г Salve (салуе) — римское благоденствуй! Спасайся!

Еродий. Для того же то самого сами нас воспитали родители.

Пишек. Да его ли дело учить и воспитывать? Разве мало у нас везде учителей?

Еродий. Он сам великий к сему охотник, а мать ему во всем последует. Он славословит, что две суть глав­ные родительские должности сии: «Благо родить и благо научить». Если кто ни единой из сих двоих заповедей не соблюл, ни благо родил, ни благо научил, сей не отец дитю, но виновник вечной погибели. Если же родил видно благо, но не научил, таков, говорит, есть полуотец, как достойно есть полумать, чревородившая, но не млекопитавшая, даровавшая полматеринства своего доилице и по­губившая половину детолюбия. Если-де место владыки сидением рабским бесчестится, как не безобразится оте­ческая должность, исправляемая рабом или наемником? Пусть же отец извиняется скудостию времени, прощается тогда, когда обретет лучшее дело. Но ничего нет лучше благого воспитания: ни чин, ни богатство, ни фамилия, ни милость вельмож, разве благое рождение. Оно единое есть лучше всего и сего, как семя счастию и зерно воспита­нию.

Пишек. Благо родить разумеешь ли что?

Еродий. Не знаю. Знаю же, что он сие поставляет известным для единых избранных божиих. Иногда-де в убогом домике, исполненном страха божиего, друг роду человеческому благо родится человек, не всегда же и в царских чертогах. Да разумеем, что не красота мира сего, ни тварь какая-либо, но единая благодать божия благому рождению виновна бывает и что благородство не летами к нам прицепляется, но рождается зерно его с нами. Знаю же и сие, что мой отец, разъярен из-за какого-либо негодяя, стреляет на него сими словами:

О quarta luna seminate!

О malo utero gestate!

О mala mens et ingenium!

Иными же словами язвить не привык никого. Пишек. Протолкуй же мне сии уязвления. Еродий. Я силы их не знаю, а скажу один их звон:

О в четверту луну посеян!

О зло чревоношен матерью!

О злой ум и злая врода 4!

Пишек. Конечно, отец твой знает римский и эллин­ский языки?

Еродий. Столько знает, сколько попугай по-фран­цузски.

Пишек. Что се? Не ругаешь ли отца твоего?

Еродий. Сохрани меня, господи... Не так я рожден и воспитан. Я самую истину благочестиво сказал.

Пишек. Как же он, не научен по-римски, говорит по-римски?

Еродий. Есть у него друг, нехудо знающий по-римски и маленькую часть по-эллински. С ним он, часто беседуя, научился сказать несколько слов и несколько сентенций.

Пишек. Ах, мой боже! Как же он мог вас воспитать, невежда сущий?

Еродий. О премудрая госпожа моя! Носится слав­ная притча сия: «Не ходи в чужой монастырь с твоим уставом, а в чужую церковь с твоим типиком». У нас не как у вас, но совсем иной род воспитания в моде. У вас воспитание очень дорогое. У нас же вельми дешевое. Мы воспитываемся даром. Вы же великою ценою.

Пишек. Безделица! Сотницу рубликов с хвостиком потерять в год на мальчика, а чрез 5 лет вдруг он тебе и умница.

Еродий. Госпожа! Деньги достают и за морем. Но где их взять? А воспитание и убогим нужно. И кошка блудливаа не находит себе пристанища. Избавляют же от блуда нас не деньги, но молитва даром.

Пишек. Я говорю не о подлом, но о благородном воспитании.

Еродий. А я размышляю не о богатом, но о спаси­тельном воспитании.

Пишек. Полно же! Ты, вижу, старинных и странных дум придерживаешься. Однако скажи, как он вас воспи­тал? Чему научил? Арифметике ли и геометрии? Ученому ли какому или шляхетному языку?..

а Блудливый, блудный есть то же, что невоздержный и роскош­ный или сластолюбныи. Сей по-римски красиво зовется discinctus, (дисцинктус), то есть распоясан. Блуд — славянское слово — то же, что расточение, разлняние, нещадение, мотовство, ио-эллнн-скн — acomia, сиречь нехраненне. «О блуд! Разоритель царств, домов людей. Мать же его есть неблагодарность».

Еродий. Да мне и сие неведомо: кто есть ученый, а кто-то шляхетный язык.

Пишек. Да ты же со мною привитался разными языками.

Еродий. Да сколько же сказалося, столько и знаю, не больше.

Пишек. По крайней мере танцевать или играть на лютне...

Еродий. А бог с вами! Я и на балалайке, не только на цимбалах, не умею.

Пишек. Ха-ха-ха! Ему лютня и цимбалы все одно. И сего-то не знает. Но, друг мой! Музыка — великое врачевство в скорби, утешение же в печали и забава в счастии. Да чего же он тебя научил? Скажи, пожалуй!

Еродий. Ничего.

Пишек. Умора, ей-ей! Уморил ты меня смехом... Так, так-то у вас воспитывают? Еродий. Так!

Пишек. Может быть, достал тебе чинок? Еродий. Ни!

Пишек. Может быть, деньги вам великие собрал или имение?

Еродий. Ни!

Пишек. Так что же? Рога золотые вам на голове вырастил, что ли?

Еродий. Родил и возрастил нам посребренные крылья, ноги, попирающие головы змиев, нос, растерзы­вающий оных. Се наша и пища, и слава, и забава!

Пишек. Да у вас же крылья черные, по крайней мере смуглые.

Еродий. Черные ведь, но летают путем посребренным.

Пишек. Чего же либо научил вас, однако нельзя не так. Конечно, есть что-то, на сердце вам напечатанное. Родители суть божий, дети же суть родительский список, изображение, копия. Как от яблони соки в ветви свои, так родительский дух и нрав преходит в детей, пока отлу­чатся и нововкоренятся.

Еродий. Рожденного на добро нетрудно научить на добро, хоть научить, хоть навычить, хоть извычить. Хоть ученый, хоть звычайный, хоть привычный есть то же. От природы, как матери, легонько успевает наука собою. Сия есть всеродная и истинная учительница и единая.

ИЗ

Сокола вскоре научишь летать, но не черепаху. Орла во мгновение навычишь взирать на солнце и забавляться, но не сову. Оленя легко направишь на Кавказские горы, привлечешь пить без труда из чистейших нагорных водотечей, но не верблюда и не вепря. Если всяческое строит премудрая и блаженная натура, тогда как не единая она и исцеляет и научает? Всякое дело преуспевает, если она путеводствует. Не мешай только ей, а если можешь, отвра­щай препятствия и будто дорогу ей очищай; воистину сама она чисто и удачно совершит. Клубок сам собою покатится из горы: отними только ему препятствующий претыкания камень. Не учи его катиться, а только помо­гай. Яблоню не учи родить яблоки: уже сама натура ее научила. Огради только ее от свиней, отрежь сорняки, очисти гусень, отврати устремляющуюся на корень ее мочу и прочее. Учитель и врач — не врач и учитель, а только служитель природы, единственной и истинной и врачебницы, и учительницы. Если кто чего хочет научиться, к сему подобает ему родиться. Ничто от людей, от бога же все возможно. Если же кто дерзает без бога научить или научиться, да памятует пословицу: «Волка в плуг, а он в луг». Доколь кольцо висит из ноздрей свиньи, дотоль не роет. Выйми же, опять безобразит землю а.

Сие не воспитание и не учение, но обуздание, от чело­веческой помощи происходящее, всех беззаконников управ­ляющее. Воспитание же истекает от природы, вливающей в сердце семя благой воли, да мало-помалу, без препятствий возросши, самовольно и доброхотно делаем все то, что свято и угодно есть пред богом и людьми. Какое идоло­поклонство воспитывать человеческим наукам и человечес­ким языкам, восприносить и воспричитать воспитание? Какая польза ангельский язык без доброй мысли? Какой плод тонкая наука без сердца благого? Разве что орудие злобы, бешенству меч и притчею сказать «крылья и рога свиньи». Воззрим, госпожа моя, на весь род человеческий! У них науки, как на торжищах купля, кипят и мятутся. Однако они хищнее суть птиц, невоздержнее скотов, злобнее зверей, лукавее гадов, беспокойнее рыб, невернее моря, опаснее африканских песков... Чего ради? Того ради,

а Так обуздываются свиньи и ныне в Англии. Сей обычай был в дровле, как видно из Соломоновых «Притчей»: «Как кольцо золо­тое в ноздрях свиньи» и прочее...

что зло родятся. Природа благая есть всему начало, и без нее ничто не было, что было благо. Благодарю же неизреченным образом богу в образе его святом в отце моем, что благо от него родиться удостоил меня. Вторая же икона божия нам есть мать наша. Сего ради главным божиим дарованием одарен через родителей моих; все про­чее человеческое: чин, богатство, науки и все ветроносные их блонды и букли с кудрямиа — вменяю во хвост, без которого голова и живет, и чтится, и веселится, но не хвост без головы.

Пишек. Что же есть благо родиться и благая при­рода что есть?

Еродий. Благая природа и врода есть благое сердце.

Пишек. Что есть сердце благое?

Еродий. Сердце благое есть то же, что приснотеку-щий источник, источающий чистые вечно струи, знай, мысли.

Пишек. Что суть мысли?

Еродий. Семя благих дел.

Пишек. Дела же благие суть что ли?

Еродий. Добрые плоды, приносимые богу, роди­телям, благодетелям в честь, славу и жертву.

Пишек. Зачем же мне сердце твое не видно?

Еродий. Тем, что древесного корня не видишь.

Пишек. А ведь вся влага от корня?

Еродий. От сердца же все советы.

Пишек. Какая же твоя природа или врода? К чему ты рожден или врожденное тебе что ли? Скажи, молю!

Еродий. Благодарность — вот вам начало и конец моего рождения!

Пишек. Ах, мой боже! И ты на сем одном храмину счастия основал? Так ли?

Еродий. Ей-ей! Трехтысячелетняя печь неопально соблюла притчу сию: «Много хитростей знает лис6, а еж — одно великое».

а Блонды, букли, кудри — сие значит внешнее украшение, которым мир сей, во зле лежащий, как блудница, украшается, презрев совет Христа: «Лицемер! Омой прежде внутренность ста­кана».

б Эллинская пословица есть так: πολλά μεν οΐδεν ή άλώπες, άλλ εχιδνος εν μέγα, по-римски — multa novit vulpes, sed echinus unum magnum.

Пишек. Но может ли от дождевых безгодий спасти сия. так сказать, куртая и куцая куртинка?

Еродий. Довлеет, как ковчег.

Пишек. Мне кажется, сия надежда есть паучиная одежда.

Еродий. И мне видится малым червончик, но тайно там много сидит гривен.

Пишек. Сего же единого учит тебя твой отец?

Еродий. Единого только сего. Он родил мне крылья, а я сам научился летать. Он родил мне благое сердце, я же самовольно навыкаю и глумлюсь, сиречь забавляюсь благодарностью. Он только часто отсекает мне сорняки, разумей, поступки мои, не достойные благодарения, оро­шает беседою, оживляющею к благодарности. Все же беседы его, как магнитная стрела в северную точку, праволучно поражают в сей кон: неблагодарная воля — ключ адских мучений, благодарная же воля есть всех сладостей рай. Сын (часто вопиет на меня), сын мой! Ей, учись единой благодарности. Учись, сидя в доме, летя путем, и засыпая, и просыпаясь. Ты рожден благо, и сия наука есть дочь природы твоей. Да будет она тебе сладчайшим и вечерним, и ранним, и обедним куском! Знай, что все прочие науки суть рабыни сей царицы. Не будь буйным! Не хватайся за хвост, минув голову. Приемли и обращай все во благо. Да будет душа твоя желудком птиц, которые песок, чере­пашины и камушки обращают себе варением крепкого своего внутреннего жара в питательные свои соки. Небла­годарная и ропотливая душа есть то же, что больной желу­док, гнушающийся всякой пищи. Благодарность же есть твердость и здоровье сердца, приемлющего все во благо и укрепляющегося. Плоды блаженной жизни суть радость, веселие и удовольствие; корень же их и дерево благолиственное есть тишина сердечная, а корню зерном есть благо­дарность. Она есть дух чистый, тихий, благодушный, благовонный, весна и вёдро светлого смысла. Не трещит там молния и гром. Вопреки же, все терния и сорняки рождаются от несытой пиявицы зависти, зависть же — от ропота, ропот же — от неблагодарной воли, наполнив­шей сердечное недро неусыпаемым червием, беспрерывно денно и нощно душу грызущим. Ах! Дети мои, дети! Вот вам надежда и гавань! Евхаристия.

Пишек. А что ли сие слово значит евхаристия? Еродий. Эллины сим словом называют благодарение.

Пишек. И так сим-то образом вас учит ваш отец? Кому же вы сие благодарение ваше воздавать будете?

Еродий. Богу, родителям и благодетелям. Оно богу жертва, родителям — честь, а благодетелям — воз­даяние. Обладатели суть первые благодетели.

Пишек. Чудная форма воспитания. У нас бы осмеяли с ног до головы вас. Где сия мода? Разве на Луне или в дикой Америке?

Еродий. Отец наш вельми странного сердца. Из тысячи сердец едва одно найти, согласное ему.

Пишек. Так что же прочее?

Еродий. Так не удивляйтесь чудной форме.

Пишек. Как же так? Ведь не должно отставать от людей, а люди и мода — одно то.

Еродий. О! О! Он от сей думы дальше, нежели китайская столица от португальской. Он нам часто-пре-часто сию притчу поет:

По мосту, мосточку с народом ходи,

По разуму ж его себя не веди.

За жуком ползая, влезешь и сам в глинку.

Он всегда благовестит нам, что мода то же есть, что мир, мир же есть море потопляющихся, страна моровою язвою прокаженных, ограда лютых львов, острог пленен­ных, торщиже блудников, удка сластолюбная, печь, распаляющая похоти, пир беснующихся, лик и хоровод пьяно-сумасбродных. И не отрезвятся, пока не устанут, кратко сказать, слепцы за слепцом в бездну грядущие. Блажен муж, который не идет на путь его. Вначале ведь ворота его красны и путь пространный, конец же его — непроходимая пропасть, неторенная дебря, бездна глубо­кая. Ах, каковых он приемлет к себе? Каковыми же опять отпускает от себя юношей? Если бы ваше, дети мои, око прозирало так, как мое, показались бы и в ваших очах слезы. Но око ваше есть слепо, и злодей ваш хитер, сие источает мне слезы. О юноши! Когда помышлял о вас, в мир устремляющихся, нельзя, чтоб не пала мне в ум притча о волке, который, сожрав мать незлобных ягнят и надев кожу ее на себя, приблизился к стаду. Сын же, увидев мнимую мать свою, со всех сил устремился к ней, а за ним бесчисленные. Также-де мне приходят на память наши братья — птицы тетеревы, гоняющиеся за изобилием пищи и уловляемые. Но чайки, соседки, и дятлы бережли­

вее их настолько, насколько олени и сайгаки — овец и волов. Послушайте, дети, отца вашего песенку сию:

Будь доволен малым. За многим не гонись. Сетей, простертых на лов, вельми берегись. Я вам предсказываю — роскошно не жить! Па таковых-то всегда закидывают сети. Триста пали в неволю по горячей страсти, Шестьсот плачут в болезнях за временны сласти. Кто благодарен богу, тот малым доволен, А ропотник всем миром не сыт и не полон. Благодарная душа избежит от сети; Вместо же ее в сети попадет несытый.

Не правду ли я сказал, госпожа моя, что отец нага нравоучение всегда печатлеет благодарностью? В благо­дарности, говорит, так скрылось всякое благо, как огонь и свет утаился в кремешке. Верую и исповедую. Кто бо может возложить руки на чужое, если не прежде погубит благодарность, довольствующуюся собственным своим, по­сылаемым ей от бога? Из неблагодарности — уныние, тоска и жажда, из жажды — зависть, из зависти — лесть, хище­ние, татьба, кровопролитие и вся беззаконий бездна. В бездне же сей царствует вечная печаль, смущение, отчаяние и с неусыпным червием удка, увязшая в сердце. Сим образом живет весь мир.

Пишек. Но, друг мой, поколь мир впадет в ров отчаяния, вы с вашею богинею, благодарностью, прежде погибнете от голода, не научившись сыскать место для пропитания.

Еродий. Так ли? В сем-то ли блаженство живет? Иметь пропитание? Вижу же ныне, что по вашей желудковой и череватой философии блаженнейшая есть засажен­ная в тюрьму, нежели вольная свинья.

Пишек. Вот он! Черт знает что поет! Разве же голод то не мука?

Еродий. Сию муку исцелит мука.

Пишек. Да где же ее взять?

Еродий. Когда свинья имеет, как нам не достать пищи? Да и где вы видите, что свинья или наш брат, тетерев, от голода умирает? Но от прожорства или умирает, или страдает. Может ли быть безумие безумнейшее и мерзостнейшая неблагодарность богу, помышляющему о нас, как бояться голода? Нужного ведь никто не лишается.

Зачем клевещете на владыку Вселенной, как бы он голодом погублял своих домочадцев? Пища насущная от небесного отца всем подается тварям. Будь только малым доволен. Не жажди ненужного и лишнего. Не за нужным, но за лишним за море плывут. От ненужного и лишнего — всякая трудность, всякая погибель. Всякая нужность ведь есть дешева и всякая лишность есть дорога. Для чего дорога и трудна? Для того, что не нужна, и напротив того. Мы аисты. Едим зелье, вкушаем зерно, поедаем змий, редко съедаем буфонов и пищи никогда не лишаемся; только боимся прожорливости. О боже! Какая чародейка ослепила очи наши не видеть, что природная нужда малою малостью и мальским малым удовлетворяется и что необузданная похоть есть то же, что пытливая пиявица, рождающая в единый день тысячу дочерей, никогда не сказавших: «Довлеет!»

Пишек. Отрыгну слово эллинское μάλα ευ (мала эи) или турецкое пек эи. — «Вельми добро». «Благо же!» Но пытливая пиявица разнообразно из околичностей может ведь мало-помалу насосать себе многого добреца, но уже сухая ваша, немазанная, по пословице, и немая благодарность, скажи, молю, какие вам принесет плоды? Чинок ли, или грунтик, или империалик, что ли? Скажи, умилосердись!

Еродий. Она нам не приносит многих плодов, но один великий.

Пишек. В одном не много ведь доброго найдешь.

Ε ρ о д и й. Отец наш славословит, что все всяческое, всякая всячина и всякая сплетка, сплетающая множество, не есть блаженная; только блаженное есть едино то, что единое только есть. На сем едином, сего же ради и святом, птица обретет себе храмину и горлица гнездо себе; еродиево же жилище предводительствует ими. «Окаянен (говорит) всяк человек есть и всуе мятется, не обретший единое».

Пишек. Да подай же мне в руки оное твое единое!

Еродий. Премудрая и целомудрая госпожа! Наше добро в огне не горит, в воде не тонет, тля не тлит, тать не крадет. Как же вам показать? Я единосердечен отцу и в том, что счастия и несчастия нельзя видеть. Обое сие дух есть, проще сказать, мысль. Мысли в сердце, а сердце с нами, будто со своими крыльями. Но сердце невидимое. Ведро ли в нем и весна, и брак или война, молния и гром,

не видно. Отсюда-то и прельщение, когда несчастных счастливыми, вопреки же, блаженных творим бедными.

Пишек. Однако я ничему не верю, поколь не ощу­паю и не увижу. Таковая у меня из молодых лет мода.

Еродий. Сия мода есть слепецкая. Он ничему не верит, поколь не ощупает лбом стены и падает в ров.

Пишек. По крайней мере назови именем духовное твое оное едино. Что ли оно?

Еродий. Не хочется говорить. Конечно, оно вам постылою кажется пустошью.

Пишек. Сделай милость, открой! Не мучь.

Еродий. Оно по-эллински именуется χάρις или ευφροσύνη (эвфросина) 5.

Пишек. Но протолкуй же, Христа ради, что значит сия твоя харя?

Еродий. Будете ведь смеяться.

Пишек. Что же тебе нужды? Смех сей есть прия­тельский.

Еродий. Оно есть веселие и радость.

Пишек. Ха! ха! ха! ха!.. Христа ради, дай мне отдохнуть... Уморишь смехом... Здравствуй же и радуйся, гол да весел! Ты мне сим смехом на три дня здоровья призапасил.

Еродий. Для меня ведь лучше веселие без богатства, нежели богатство без веселия.

Пишек. О мать божия, помилуй нас!.. Да откуда же тебе радость сия и веселие? Оттуда, что ты гол? Вот! В какую пустошь ваша вас приводит благодарность. Хорошо веселиться тогда, когда есть чем. Веселие так, как благовонное яблочко. Оно не бывает без яблони. Надежда есть сего яблока яблонь. Но не тверда радость, ветрено веселие есть что? Пустая мечта — мечетная пус­тыня, сон встающего.

Еродий. Воистину так есть. Всяк тем веселится, что обожает, обожает же то, на что надеется. Павлин надеется на красоту, сокол на быстроту, орел на вели­чество, еродий же веселится тем, что гнездо его твердо на едине. Порицаете во мне то, что я гол да весел. Но сие же то самое веселит меня, что моя надежная надежда не на богатстве. Надеющийся на богатство в кипящих морс­ких волнах ищет гавани. Радуюсь и веселюсь, что гнездо наше не на сахарном ледке, не на золотом песке, не на буяном возке, но на облачном столпе возлюбленного

храма, красящего всю кифу, кифу адамантову, святого Петра кифу, которую врата адовы вовек не одолеют. Впрочем, в какую суету наша нас вводит благодарность? Не клевещите на нее. Она никогда не низводит во врата адовы. Она избавляет от врат смертных. Благодарность входит во врата господни, неблагодарность — в адские, возлюбив суету мира сего паче бисера, который суть заповеди господни, и путь нечестивых, как свинья болото, предызбравшая паче пути, которым ходят блаженны не­порочные. Что бо есть оный бог: «В них же бог мира сего ослепил разумы»? Бог сей есть неблагодарность. Все духом ее водимые, как стадо гергесенское 6, потопляются в озере сует и увязают в болоте своих тленностей, едящие дни жизни своей и, не насыщаясь, жаждущие, ропотливые и день ото дня неблагодарны; пока не искусили божий заповеди иметь в разуме и презрели вкусить ангельского сего хлеба, услаждающего и насыщающего сердце; сего ради предаст их вышний во свиные мудрования искать сытости и сладости там, где ее не бывало, и бояться страха, где же не было страха, дабы из единой несытости 300 и из единой неблагодарности 600 родилось дочерей во истомление и мучение сердцам и телесам их и во исполнение Исаиных слов: «Сами себе разожгли огонь вожделений ваших, ходите же во пламени огня вашего и опаляйтесь». Не гордость ли низвергнула сатану в преисподнюю бездну? Она изгнала из рая Адама. Что же есть рай? Что есть благовидная светлость высоты небесной, если не заповеди господни, просвещающие очи? Что же опять есть гордость, если не бесовская мудрость, предпочитающая драгоценные одежды, сластные трапезы, светлые чертоги, позлащенные колесницы и как бы престол свой поставляющая выше скипетра и царствия божия, выше воли и заповедей его? Не только же, но и все служебные духи (разумей, науки мирские) возносятся и восседают выше царицы своей, выше божией премудрости. Кто есть мать сих блудливых и прозорливых бесиков? Гордость. Гордости же кто мать? Зависть. Зависти же кто? Похоть. Похоти же кто? Небла­годарность. Неблагодарности же кто? Никто! Тут корень и адское тут дно. Сия адская душка, жадная утроба, алчная бездна, рай заповедей господних презревшая, никогда же ничем не удовлетворяется, пока живет, пламе­нем и хворостом похотей опаляется, по смерти же, горя, жжется углием и жупелом своих вожделений. Что бо

Ость Сердце, если не печь, горящая й дымящая вечно? Что же опять есть смерть, если не из снов главный сон? Беззаконную бо душу, не спящую ведь во внутреннем судилище, зеркалом, тайно образующим живо беззакония, тайно уязвляет свежая память, во сне же горя ужасными мечтами, страшными приведений театрами и дикообраз-ными страшилищами смущает и мучит та же вечности памятная книга, грозя достойною местью. Из неблагодар­ного сердца, как из горнила вавилонского, похотный огонь, пламенными крыльями развеваясь, насилием серд­це восхищает, да, что ненавидит, то же и творит, и тем же мучится. Ибо ничто не есть вечная мука, только самому себя осуждать, быть достойным мести. Грех же достоинством, как жалом, уязвляет душу покрывающей тьме и находящему страху. Налетает же страх оттуда, как помыслы, не обретая помощи, как гавани, и не видя ни малого света надежды; помышляя, ужасаются, рассуж­дая, недоумевают, как бы улучить исход злоключению... Отсюда раскаиваются без пользы, болят без отрады, же­лают без надежды. Вот сей есть исход сердцу неблагодар­ному!

Пишек. Ба! Как балалайку, наладил тебя твой отец. Бряцаешь не вовсе глупо. Для меня мило, что сердце есть то же, что печь.

Еродий. Всякое сердце есть жертвенник, огнище или каминок...

Пишек. Что же ты умолк?

Еродий. Желание есть-то неугасаемый огонь, день и ночь горящий. Дрова суть то все, желаемое нами. Сие горнило и сия бездна — углие огненное, курение дыма, восходящее до небес и нисходящее до бездн, пламенные волны вечно изблевает сама сущь морских бездн и ширина небес всех. Тут-то прилично подобает сказать святого Исидора слово 7. «О человек! Почему удивляешься высотам звездным и морским глубинам? Войди в бездну сердца твоего! Тут-то удивись... если имеешь очи». О глубокое сердце человека, и кто познает его? О сердце и воля, беспредельный и бесконечный ад!

Пишек. Ведь же и твое сердце горит, и курит, и дымится, кипит, клокочет, пенится. Так ли?

Еродий. Содома ведь горит, курит и прочее, сиречь неблагодарное сердце. О всех бо неблагодарных пишется: «Горе им, ибо в путь Каинов пошли...» Но не все же суть

сердца Каиновы. Суть и Авелевы жертвенники благовон­ные, как кадило дым, возвевающие в обоняние господа вседержителя. Не знаете ли, госпожа моя, что пеларгиянский мы род, рождаемый к благодарности? Сего ради и благочестивые из людей нашим именем знаменуются (еродиос), ибо мы есть божие благоухание. Не воздаем безумия богу, тщанием не ленивы, духом горя, господу работая, упованием радуясь, скорби терпя, в молитвах пребывая и всем благодаря, всегда радуясь.

Пишек. Разве же у вас благочестие и благодарность есть то же?

Еродий. Разве ж то не то же есть: благое чествовать и благой дар за благо почитать? Благочестие чествует тогда, когда благодарность почтет за благое. Благочестность есть дочь благодарности. Благодарность есть дочь духа веры. Тут верх... Вот вам Араратская гора!

Пишек. Признаюсь, друг, что сердце мое нудится дивиться сердцу, неописанной (по слову твоему) бездне. Оно мне час от часу удивительнее. Слово твое действует во мне, будто жало, впущенное в сердце пчелою.

Еродий. Сего ради ублажаю вас.

Пишек. О чем?

Еродий. О том, что ваше желание, или аппетит, начал остриться к единой сладчайшей и спасительнейшей из всех пищ пище. Как денница солнце, так и сие знаме­ние ведет за собою здравие. Недужной утробе мерзка есть еда самая лучшая и яд для нее. Здравое же и оновлен­ное, как орлина юность, господом сердце преображает и яд в складкополезную еду. Какая спасительнее пища, как беседа о боге? И все гнушаются. Что горестнее есть, как пароксизмами мирских сует волноваться? И все ус­лаждаются. Откуда сия превратность? Оттуда, что голова у них болит. Больны, последы же мертвы, и нет Елисея, чтоб сих умонедужных и сердобольных отроков воскре­сить. Ибо что есть в человеке голова, если не сердце? Корень дереву, солнце миру, царь народу, сердце же че­ловеку есть корень, солнце, царь и голова. Мать же что есть болящего сего отрока, если не перламутр, плоть тела нашего, соблюдающая в утробе своей бисер оный: «Сын, храни сердце твое!» «Сын, дай мне сердце твое!» «Сердце чистое создай во мне, бог!» О блажен, сохранивший цело цену сего Маргарита! О благодарность, дочь господа Савао­фа, здоровье, жизнь и воскресепие сердцу!

Пишек. Пожалуйста, еще что-либо поговори о сердце. Вельми люблю.

Еродий. О любезная госпожа моя! Поверьте, что совершенно будете спокойны тогда, когда и думать и бе­седовать о сердце не будет вам ни омерзения, ни сытости. Сей есть самый благородный глум. Любители же его на­званы «царское священие».

Пишек. Для чего?

Еродий. Для того, что все прочие дела суть хвост, сие же есть глава и царь.

И и ш е к. Ба! А что значит глум? Я вовсе не разумею. Мню, что иностранное слово сие.

Еродий. Никак. Оно есть старославянское, значит то же, что забава, по-эллински διατριβή (диатриба), сиречь провождение времени. Сей глум настолько велик, что на­рочито бог возбуждает к нему: «Упразднитесь и уразу­мейте»; столько же славен, что Давид им, как царским, хва­лится: «Поглумлюся в заповедях твоих». Древле един только Израиль сею забавою утешался и назван языком святым, прочие же языки, гонящие и хранящие суетное и ложное, — псами и свиньями. Сей царский театр и див­ное зрелище всегда был постоянный и неразлучный всем любомудрым, благочестивым и блаженным людям. Вся­кое зрелище ведет за собою скуку и омерзение, кроме сего; паче же сказать: чем более зрится, тем живее рвется рев­ность и желание. Насколько внутреннее открывается, как только множайшие и сладчайшие чудеса открываются. Не сей ли есть сладчайший и несытый сот вечности? Мир несытый есть, ибо не удовлетворяет. Вечность несыта, ибо не огорчает. Сего ради говорит: «Сын, храни сердце твое». Разжевав, скажите так: «Сын, отврати очи твои от сует мирских, перестань примечать враки его, обрати сердечное око твое в твое же сердце. Тут делай наблюде­ния, тут стань на страже с Аввакумом, тут тебе обсерваториум, тут-то узришь, чего никогда не видал, тут-то надивишься, насладишься и успокоишься».

Пишек. Но для чего, скажи мне, все сердце прези­рают?

Еродий. Для того, что все его цены не видят. Серд­це подобно царю, в убогой хижинке и в ризе живущему. Всяк его презирает. А кому явилось величествие его, тот, упав ниц, раболепно ему поклоняется и сколь можно, все презрев, наслаждается его и лицом, и беседой. Слово сие:

«Сын, храни сердце твое» — сей толк и сок утаивает. Сын! не взирай на то, что твое телишко есть убогая хи­жинка и что плоть твоя есть плетенка и тканка простона­родная, рубище подлое, слабое и нечистое. Не суди по лицу ничего, никого, ни себя. В хижинке той и под убогою тою одеждою найдешь там царя твоего, отца твоего, дом твой, ковчег его, кифу, гавань, скалу и спасение твое. Быстро только храни, блюди и примечай. А когда опять Давид говорит: «Поглумлюся в заповедях твоих», — не то же ли есть, что сказать так: «Наслажусь твоего лица, слов твоих, советов и повелений»? Самое ведь величествие его неизреченно удивляет прозорливца. Не пустой ведь вопль сей: «Исповедуюсь тебе, ибо страшно удивил меня ты». В древние лета между любомудрыми восстал вопрос сей: «Что ли есть наибольшее?..» О сем все размыш­ляли через долгое время, летом и зимою, ночью и днем. Породились о сем книги. Отдавалось от ученых гор по всей Вселенной многое многих ответов и разногласное эхо. Тогда-то смешались и слились языки. Встал язык на язык, голова на голову, разум на разум, сердце на сердце... В сем столпотворении нашелся муж некий, не ученый, но себя презревший. Сей, паче надежды, обезглавил Голиафа. Смутилась и вскипела вся музыка, поющая песни бездуш­ному истукану, тленному сему миру, со златою его гла­вою — солнцем. Злоба правде противилась, но о кифу вся разбилась. Восстали борющиеся волны, но победила славная сия слава: «Посреди (говорит) вас живет то, что превыше всего». О боже, сколь не красива музыка без святого духа твоего! И сколь смехотворна есть премуд­рость, не познавшая себя! Сего ради молю вас, любезная госпожа моя, не смейтесь и не хулите отца моего за то, что ничему нас не научил, кроме благодарности. Я стану плакать, убегу и полечу от вас.

Пишек. Постой, постой, любезный мой Еродий! Ныне не только не хулю отца твоего, но и благословляю и хвалю его. Ныне начало мне, как утро зареть, так от­крываться, сколь великое дело есть благодарность! Со­твори милость, еще хоть мало побеседуй.

Еродий. О добродетельница моя! Пора мне за моим делом лететь.

Пишек. Друг мой сердечный! Я знаю, что отец твой, милосердная и благочестивая душа, не разгневается за сие. Еродий. Чего ж вы желаете?

Пишек. Еще о сем же хоть мало побеседуем. Еродий. Станем же и мы ловить птицу тысячу лет. Пишек. Что се ты сказал?

Еродий. Вот что! Некий монах 1000 лет ловил прекраснейшую из всех птиц птицу.

Пишек. Знал ли он, что уловит?

Ε родий. Он знал, что ее вовеки не уловит.

Пишек. Для чего ж себя пусто трудил?

Еродий. Как пусто, когда забавлялся? Люди забаву покупают. Забава есть врачевство и оживотворение сердца.

Пишек. Вот разве чудный твой глум и дивная диа­триба!

Еродий. Воистину чудна, дивная и прекраснейшая птица есть вечность.

И и ш е к. О! Когда вечность ловил, тогда не напрасно трудился. Верую, что она слаще меда. Посему великое дело есть сердце, если оно есть вечность.

Еродий. О любезная мать! Истину ты сказала. Сего толикого дара и единого блага слепая неблагодар­ность, не чувствуя, за 1000 безделиц всякий день ропщет на промысл вечного и сим опаляется. Обратись, окаян­ное сердце, и взгляни на себя самое — и вдруг оживотворишься. Почему ты забыло себя? Кто откроет око твое? Кто воскресит память твою, блаженная бездна? Как воля твоя низвергла тебя в мрачную сию бездну, пре­образив свет твой во тьму? Любезная мать, разумеете ли, откуда родится радуга?

Пишек. А скажи, пожалуйста, откуда? Я не знаю.

Еродий. Когда смотрит на себя в зеркале пречис­тых облачных вод солнце, тогда его лицо, являемое в об­лаках, есть радуга. Сердце человеческое, взирая на свою самую ипостась, воистину рождает предел обуреваний, ко­торый есть радостная оная дуга Ноева:

Прошли облака, Радостная дуга сияет. Прошла вся тоска, Свет наш блистает.

Веселие сердечное есть чистый свет вёдра, когда ми­новал мрак и шум мирского ветра.

Дуга, прекрасна сиянием своим, как ты ныне отемнела?

Денница пресветлая, как ныне с небес упала ты? Ау! Низвергла тебя гордость, дочь бесчувственной неблагодар-

126

ности, предпочтившая хобот паче головы, сень преходя­щую паче мамрийского дуба 8. Что бо кто обожает, в то себя преображает. Удивительно, как сердце из вечного и светлого преображается в темное и сокрушенное, утвер­дившись на сокрушении плоти тела своего. Таков, если себе зол, кому добр будет? «Разума же праведник себе друг будет и стези свои посреди себя упокоит». Сие есть истинное, блаженное самолюбие — иметь дома, внутри себя, все свое неукраденное добро, не надеяться же на пустые одежды и на наружные околицы плоти своей, от самого сердца, как тень от своего дуба, и как ветви от корня, и как одежда от носящего ее, зависящие. Вот тог­да-то уже рождается нам из благодарности матери подоб­ная дочь, по-эллински именуемая αυτάρκεια (автаркия), сиречь самодовольность, быть самим собою и в себе до­вольным, похваляемая и превозносимая, как сладчайший истинного блаженства плод, в первом Павловом письме к Тимофею 9, в стихе 6-м так: «Есть приобретение великое благочестие с довольством». Вот вам два голубиных крыла! Вот вам две денницы! Две дочери благодарности — благочестность и самодовольность. «И полечу, и почию». Да запечатлеется же сия беседа славою отца моего сею: главизна воспитания есть: 1) благо родить; 2) сохранить птенцу молодое здоровье; 3) научить благодарности.

Пишек. Ба! На что ж ты поднял крылья?

Ε родий. Прощайте, мать. Полечу от вас. Сердце мое меня осуждает, что не лечу за делом.

Пишек. По крайней мере поздоровайся с дочерьми моими.

Еродий. Сделайте милость! Избавьте меня от ва­шего этикета.

Пишек. Мартушка моя поиграет тебе на лютне. Вертушка запоет или потанцует. Они чрезвычайно бла­городно воспитаны и в моде у господ. А Кузя и Кузурка любимы за красоту. Знаешь ли, что они песенки слагают? И веришь ли, что они в моде при дворе у Мароккского владельца? Там сынок мой пажом. Недавно к своей родне прилетел оттуда здешний попугай и сказал, что государь жаловал золотую табакерку...

Еродий. На что ему табакерка?

Пишек. Ха-ха-ха! На что? Наша ведь честь зависит, что никто удачнее не подражает людям, как наш род. Носи и имей, хоть не нюхай. Знаешь ли, как ему имя?

Еродий. Не знаю.

Пишек. Имя ему Пешок. Весьма любезное дитя.

Еродий. Бога ради, отпускайте меня!

Пишек. Куда забавен скакун! Как живое серебро, всеми суставами мает. Принц любит его, целые часы про­водит с ним, забавляясь.

Еродий. О сем его не ублажаю, не завидую. Про­щайте!

Пишек. Постой, друг мой, постой! А о благом рож­дении не сказал ты мне ни слова? Так ли? О-о, полетел! Слушай, Вертушка! Что-то он, поднимаясь, кажется, сказал...

Вертушка. Он сказал, матушка сударыня, вот что: о благом рождении принесу вам карту. Пишек. А когда же то будет?

Еродий не лгут. Он в следующем месяце мае опять посетил сию госпожу. Принес о благом рождении свиток, но не мог ничем ее утешить: столь лютая терзала ее печаль. Никогда более жестоко не свирепеет печаль, как в то время, когда сердце наше, основав надежду свою на лжи­вом море мира сего и на лжекамнях его, узрит наконец опроверженное гнездо свое и разоряющийся город лож­ного блаженства. Господин Пешок, перескакивая из окна на окно, упал на двор из горних чертогов, сокрушил ноги и отставлен от двора. Сверх того, старшие дочери начали бесчинствовать и хамским досаждением досаждать ма­тери. Вскоре она умерла, дом же стал пуст. Тогда, как железо на воде, всплыла наверх правда, что сильнее всего есть страх божий и что благочестивая и самодовольная благодарность превосходит небо и землю.

Еродий, отлетая, повесил на цветущем финике лист сей:

СВИТОК

о благом рождении детей ради благочестивых, сострастных и здоровых родителей.

Сей в первую и вторую луну, сиречь в квадру, Сей, выйдя из пиров и бесед священных. Узрев мертвеца или страшное зрелище, не сей. Зачавшей сверх, не сей. Не в меру пьян, не сей. Зачавшая да носит в мыслях и в зрелищах святых, И в беседах святых, чуждая страстных бурь, В тихом бесстрастии во зрении святых.

Тогда сбудется: «Й пройдет дух холода тонкого, и там бог» (Книга Царств).

По сем аист вознесся вверх, воспевал малороссийскую песенку сию:

Соловеечку, сватку, сватку! Чи бывал же ты в садку, в садку? Чи видал же ты, как сеют мак? Вот так, так! Сеют мак. А ты, шпачку, дурак... 10

Сию песенку мальчики, составив лик, сиречь хор, или хоровод, домашние его певчие во увеселение певали свя­тому блаженному епископу Иоасафу Горленко 11.

б Г. Сковорода, т. 2

УБОГИЙ ЖАВОРОНОК ПРИТЧА

ПОСВЯЩЕНИЕ

ЛЮБЕЗНОМУ ДРУГУ, ФЕДОРУ ИВАНОВИЧУ ДИСКОМУ, ЖЕЛАЕТ ИСТИННОГО МИРА

Жизнь наша есть ведь путь непрерывный. Мир сей есть великое море всем нам плывущим. Он-то есть океан, о, вельми немногими счастливцами безбедно переплываемый. На пути сем встречают каменные скалы и скалки, на ост­ровах сирены, в глубинах киты, по воздуху ветры, вол­нения повсюду; от камней — претыкание, от сирен — прельщение, от китов — поглощение, от ветров — про­тивление, от волн — погружение. Каменные ведь соб­лазны суть то неудачи; сирены суть то льстивые друзья; киты суть то запазушные страстей наших змии; ветры, ра­зумей напасти, волнение, мода и суета житейская... Не­пременно поглотила бы рыба молодого Товию, если бы в пути его не был наставником Рафаил. Рафа по-еврейски значит медицину, ил или эл значит бога. Сего путевод-ника промыслил ему отец его, а сын нашел в нем божию медицину, врачующую не тело, но сердце, по сердцу же и тело, как от сердца зависящее.

Иоанн, отец твой, в седьмом десятке века сего (в 62-м году) в городе Купянске, первый раз взглянув на меня, возлюбил меня. Он никогда не видел меня. Услышав нее имя, выскочил, и, догнав на улице, молча в лицо смотрел на меня и приникал, будто познавая меня, столь милым взором, что до днесь в зеркале моей памяти живо мне он зрится. Воистину прозрел дух его прежде рождества твоего, что я тебе, друг, буду полезным. Видишь, сколь далече прозирает симпатия. Се ныне пророчество его ис­полняется! Прими, друг, от меня маленькое сие наставле­ние. Дарую тебе Убогого моего Жаворонка. Он тебе запоет и зимою, не в клетке, но в сердце твоем, и несколько по-

может спасаться от ловца и хитреца, от лукавого мира сего. О бог! Какое число сей волк день и ночь незлобных жрет агнцов! Ах, блюди, друг, да безопасно ходишь. Не спит ловец. Бодрствуй и ты. Оплошность есть мать не­счастия. Впрочем, да не соблазнит тебя, друг, то, что те­терев назван Фридриком1. Если же досадно, вспомни, что мы все таковы...

1787-го лета, в полнолуние последней луны осенней. ПРИТЧА,

НАРЕЧЕННАЯ «УБОГИЙ ЖАВОРОНОК»

С ним разглагольствует тетерев о спокойствии

ОСНОВАНИЕ ПРИТЧИ

«Тот избавит тебя от сети ловчей...» (Псалом 90, ст. 3). «Бдите и молитесь, да не войдете в напасть». «Горе вам, богатолюбцы, ибо отстоите от утешения вашего».

«Блаженны нищие духом...» «Обретете покой душам вашим...»

Тетерев, налетев на ловчую сеть, начал во весь опор жрать тучную еду. Нажравшись по уши, похаживал, надуваясь, вельми доволен сам собою, как буйный юноша, по моде одетый. Имя ему Фридрик. Родовое же, или фа­мильное, прозвание, или, как обычно в народе говорят, фамилия, — Салакон3.

Во время оно пролетал Сабаш (имя жаворонку) про­званием Сколарь. «Куда ты несешься, Сабаш?» — вос­кликнул, надувшись, тетерев.

Сабаш. О возлюбленный Фридрик! Мир да будет тебе! Радуйся во господе!

С а л а к о и. Фе! Запахла школа.

Сабаш. Сей дух для меня мил.

С а л а к о и. По губам салат, как поют притчу.

Сабаш. Радуюсь, что обоняние ваше исцелилось. Прежде вы жаловались на насморк.

а Салакой есть эллинское слово, значит нищего видом, но лице-мерствующего богатством хвастуна. Сих лицемеров преисполнен мир. Всяк до единого из нас больше на лице кажет, нежели имеет; даже до сего сатанинское богатство нищету Христову преодолело, осквернив сим лицемерием и самые храмы божий и отсюда выгнав нищету Христову, и отовсюду; и нет человека, хвалящегося с Пав­лом нищетою Христовою.

5

131

С а л а к о и. Протершись, брат, меж людьми, ныне всячину разумею. Не уйдет от нас ничто.

Сабаш. Тетерева ведь ум остр, а обоняние и того острее.

С а л а к о и. Потише, друг ты мой. Ведь я ныне не без чинишка.

Сабаш. Извините, ваше благородие! Ей, не знал. Посему-то ведь и хвост, и хохол ваш ныне новомодными буклями и кудрявыми раздуты завертасами.

С а л а к о и. Конечно. Благородный дух от моды не отстает. Прошу, голубчик, у меня откушать. Бог мне дал изобилие. Видишь, что я брожу по хлебу? Не милость ли божия?

Саба ша. Хлеб да соль! Изволите на здоровье ку­шать, а мне некогда.

С а л а к о и. Как некогда? Что ты взбесился?

Сабаш. Я послан за делом от отца.

С а л а к о и. Плюнь! Наевшись, справишься.

Сабаш. Не отвлечет меня чрево от отчей воли, а сверх того боюсь чужого добра. Отец мой от молодых ногтей поет мне сие: «Чего не положил, не трожь».

Салакон. О трусливая тварь!

Сабаш. Есть пословица: «Боязливого сына мать не плачет!»

Салакон. Ведь оно теперь мое. У нас поют так: «Ну, что бог дал, таскай ты все то в кошель».

Сабаш. И у нас поют, но наша разнит песенка с вами. Вот она: «Все лишнее отсекай, то не будет кашель». Сверх же всего влюблен я в нищету святую.

Салакон. Ха-ха-ха-хе! В нищету святую... Ну ее со святынею ее! Ступай же, брат! Влеки за собою на ве­ревке и возлюбленную твою невесту. Дураку желаешь добра, а он все прочь. Гордую нищету ненавидит душа моя пуще врат адских.

Сабаш. Прощайте, ваше благородие! Се отлетаю, а вам желаю: да будет конец благой!

Салакон. Вот полетел! Не могу вдоволь надивиться разумам сим школярским. «Блаженны-де нищие...» Изряд­ное блаженство, когда нечего кусать! Правда, что и много

а Сабаш значит праздный, спокойный, от сирского слова саба или сава, сиречь мир, покой, тишина. Отсюда и у евреев суббота — сабаш, отсюда и сие имя Варсава, то есть сын мира; бар — по­ еврейски сын.

жрать, может быть, дурно, однако ж спокойнее, нежели терпеть голод. В селе Ровенькаха прекрасную слыхал я пословицу сию: «Не евши — легче, поевши — лучше». Но что же то есть лучше, если не то, что спокойнее? «Не тронь-де чужого...» Как не тронуть, когда само в глаза плывет? По пословице: «На ловца зверь бежит». Я ведь не в дураках. Черепок нашел — миную. Хлеб попался — никак не пропущу. Вот это лучше для спокойствия. Так думаю я. Да и не ошибаюсь. Не вчера я рожден, да и потерся меж людьми, слава богу. Мода и свет есть наилуч­ший учитель и лучшая школа всякой школы. Правда, что было время, когда и нищих, но добродетельных почи­тали. Но ныне свет совсем не тот. Ныне, когда нищ, тогда и бедняк и дурак, хотя бы то был воистину израильтянин, в котором лести нет. Потерять же в свете доброе о себе мнение дурно. Куда ты тогда годишься? Будь ты, каков хочешь внутри, хотя десятка виселиц достоин, что в том нужды? Тайное бог знает. Только бы ты имел добрую славу в свете и был почетным в числе знаменитых людей, не бойся, дерзай, не подвигнешься вовек! Не тот прав, кто в суще­стве прав, но тот, кто ведь не прав по исте, но казаться правым умеет и один только вид правоты имеет, хитро лицемерствуя и шествуя стезею спасительной оной притчи: концы в воду 6. Вот нынешнего света самая модная и спа­сительная премудрость! Кратко скажу: тот един счаст­лив, кто не прав ведь по совести, но прав по бумажке, как мудро говорят наши юристыв Сколько я видал дура­ков — все глупы. За богатством-де следует беспокойство. Ха-ха-ха! А что же есть беспокойство, если не труд? Труд же не всякому благу отец. Премудро ведь воспевают рус­ские люди премудрую пословицу сию: «Покой воду пьет, а непокой — мед». Что же даст тебе пить виновница всех

а Ровенькн 2 есть то же, что ровенники, сиречь по ровам жи­вущие воры. «Да не сведет во мне ровенник уст своих» (Псалом).

б Сжоль прельщаются нечестивые притчею сею беззаконною своею: концы в воду. Ибо «нет тайны, которая не открывается».

в Христос же вопреки говорит: «Славы от людей не хочу. Есть прославляющий меня отец мой. На пути откровений твоих насладился». Ах! Убойтеся, нечестивые, откровений божиих! Не убойтесь убивающих тело. Скажите с Давидом: «Проклянут те, и ты благословишь». Бумажка, о лицемер, человеческая оправ­дает тебя у людей, но не у бога. Се тебе колесница без колес, таково без бога всякое дело.

зол — праздность? Разве поднесет тебе на здравие воду, не мутящую ума?

Кому меньше в жизни треба,

Тот ближе всех до неба. А кто же сие поет? Архидурак некий древний, нарицаеый Сократ. А подпевает ему весь хор дурацкий. О, о! Весьма они разнятся от нашего хора. Мы вот как поем:

Жри все то, что пред очами, А счастие за плечами. Кто несмелый, тот страдает, Хоть добыл, хоть пропадает. Так премудрый Фридрик судит, А ум его не заблудит.

Между тем как Фридрик мудрствует, прилетела сед­мица тетеревов и три племянника его. Сие капральство составило богатый и шумный пир. Он совершался неда­леко от байрака, в котором дятел выстукивал себе носиком пищу, по древней малороссийской притче: «Всякая птичка своим носком жива».

Подвижный Сабашик пролетал немалое время. Продлил путь свой чрез три часа.

Он послан был к родному дяде пригласить его на дру­жескую беседу и на убогий обед к отцу. Возвращаясь в дом, забавлялся песенкою, научен от отца своего измлада, сею:

Не то орел, что летает, Но то, что легко седает. Не то скуден, что убогой, Но то, что желает много. Сласть ловит рыбы и звери, И птиц, вышедших из меры. Лучше мне сухарь с водою, Нежели сахар с бедою.

Летел Сабаш мимо байрака. «Помогай бог, дуб!» — сие он сказал на ветер. Но нечаянно из-за дуба раздался голос таков:

«Где не чаешь и не мыслишь, там тебе друг будет...»

«Ба-ба-ба! О любезный Немее! — воскликнул от ра­дости Сабаш, узрев дятла, именуемого Немее — Радуйся, и опять твержу — радуйся!»

Немее. Мир тебе, друже мой, мир нам всем! Благо­

словен господь бог Йзраилев, сохраняющий тебя доселе от сетования.

Сабаш. Я сеть разумею, а, что значит сетование, не знаю.

Немее. Наш брат птах, когда попадет в сеть, тогда сетует, сиречь печется, мечется и бьется об избавлении. Вот сетование.

Сабаш. Избави, боже, Израиля от сих скорбей его!

Немее. А я давеча из того крайнего дуба взирал на жалостное сие зрелище. Взгляни! Видишь ли сеть напялен­ную? Не прошел час, когда в ней и вокруг нее страшная совершалась будто Бендерская осада 3. Гуляла в ней дю­жина тетеревов. Но в самом шуме, и плясании, и козлогласовании, и прожорстве, как молния, пала на них сеть. Боже мой, какая молва, лопот, хлопот, стук, шум, страх и мятеж! Нечаянно выскочил ловец и всем им переломал шеи.

Сабаш. Спасся ли кто из них? Η е м е с. Два, а прочие все погибли. Знаешь ли Фрид-рика?

Сабаш. Знаю. Он добрая птица.

Η е м е с. Воистину тетерев добрый. Он-то пролетел мимо меня из пира, теряя по воздуху перья. Насилу я мог узнать его: трепетен, растрепан, распущен, измят... как мышь, играемая котом: а за ним издалека племянник.

Сабаш. Куда же он полетел?

И е м е с Во внутренний байрак оплакивать грехи.

Сабаш. Мир же тебе, возлюбленный мой Немее! Пора мне домой.

Немее А где ты был?

Сабаш. Звал дядю в гости.

Немее. Я вчера с ним виделся и долго беседовал. Лети ж, друг мой, (и спасайся, да будет) господь на всех путях твоих, сохраняющий вхождения твои и исхождения твои. Возвести отцу и дяде мир мой.

Сия весть несказанно Сабаша устрашила. Сего ради он не признался Немесу, что беседовал с Фридриком пред самым его несчастием. «Ну, — говорил сам себе, — на­учайся, Сабаш, чужою бедою. Для того-то бьют песика перед львом (как притча есть), чтоб лев был кроток. О боже! В очах моих бьешь и ранишь других, достойнейших от меня, да устрашусь и трепещу беззаконной жизни и

сластей мира сего! О сласть! О удка и сеть ты дьяволь­ская! Сколь ты сладка, что все тобою пленены! Сколь же погибельна, как мало спасаемых! Первое все видят, вто­рое — избранные».

Таковым образом жестоко себя наказывала и сама себе налагала раны сия благочестивая врода 4 и, взирая на чу­жую бедность, больше пользовалась, нежели собственными своими язвами битые богом, жестокосердные беззаконники, и живее научалась из черной сей, мирские беды содержа­щей (бо черная книга, беды содержащая, есть то сам мир) книги, нежели нечестивая природа, тысячу книг перечи­тавшая разноязычных. О таковых ведь написано: «Знает господь неповинных избавлять от напасти... Праведник от лова убежит, вместо же него попадется нечестивый».

В сих благочестивых мыслях прилетел Сабаш домой, а за ним вскоре с двумя своими сыновьями приспел дядя. Созваны были и соседи на сей убогий, но целомудренный пир и беспечный. В сей маленькой сторонке водворялась простота и царствовала дружба, творящая малое великим, дешевое — дорогим, а простое — приятным. Сия землица была часточка той земельки, где странствовавшая между людьми истина, убегающая во зле лежащего мира сего, последние дни пребывания своего на земле проводила и последний отдых имела, пока взлетела из дольних в гор­ние страны.

Сабаш, отдав отцу и дяде радость и мир от Немеса, тут же при гостях возвестил все приключившееся. Гостей был сбор немал с детьми своими, отроками, и юношами, и женами. Алаудаа — так нарицался отец Сабашев — был научен наукам мирским, но сердце его было — столица здравого разума. Всякое дело и слово мог совершенно рас­кусить, обрести в нем корку и зерно, яд и еду сладкую и обратить во спасение.

Алауда в слух многих мужей, юношей и отроков научал сына так:

— Сын мой единородный, приклони ухо твое. Услышь голос отца твоего и спасешься от сети, как серна от лов­цов. Сын, если премудр будешь, чужая беда научит тебя, дерзкий же и бессердый сын уцеломудряется собственным искушением. И сие есть бедственное. Сын, да болит тебя ближнего беда! Любящий же свою беду и не болящий о чу-

а Алауда — по-римски значит жаворонок, а lauda — хвалю, по-римски — laudo, лаудо; л_аудон — хвалящий.

жой, сей есть достоин ее. Не забудь притчи, какую часто слышал ты от меня, сей: «Песика бьют, а левик боится».

Какая польза читать многие книги и быть беззаконником? Одну читай книгу, и достаточно. Воззри на мир сей. Взгляни на род человеческий. Он ведь есть книга, книга же черная, содержащая беды всякого рода, как волны, встающие непрестанно на море. Читай ее всегда и по-учайся, вместе же будто из высокой гавани на бесную­щийся океан взирай и забавляйся. Не все ли читают сию книгу? Все. Все читают, но несмысленно. Пяту его блюдут, как написано, на ноги взирают, не на самый мир, сиречь не на голову и не на сердце его смотрят. Сего ради никогда его узнать не могут. Из подошвы человека, из хвоста птицы — так и мира сего: из ног его не узнаешь его, разве из головы его, разумей, из сердца его. Какую тайну закрывает в себе гадание сие?

Сын, все силы мои напрягу, чтоб развязать тебе узел сей. Ты же внимай крепко. Тетерев видит сеть и в сети еду или снедв. Он видит что? Он видит хвост, ноги и пяту сего дела, головы же и сердца сей твари, будто самой птицы, не видит. Где же сего дела голова? И есть она что то такое? Ловца сердце в теле его, утаенном за кустом. Итак, тете­рев, видя едину пяту в деле сем, но не видя в нем головы его, видя, не видит: зрячий по телу, а слеп по сердцу. Тело телом, а сердце зрится сердцем. Се ведь оная еван­гельская слепота, мать всякой злости! Сим образом все безумные читают книгу мира сего. И не пользуются, но увязают в сети его. Источник рекам и морям есть глава. Бездна же сердечная есть глава и источник всем делам и всему миру. Ибо ничто же есть мир, только связь, или состав дел, или тварей. И ничто есть века сего бог, разве мирское сердце, источник и голова мира. Ты же, сын мой, читая книгу видимого и злого сего мира, возводи сердеч­ное твое око во всяком деле на самую голову дела, на самое сердце его, на самый источник его, тогда, узнав начало и семя его, будешь правый судья всякому делу, видя голову дела и самую исту, истина же избавит тебя от всякой напасти. Ибо, если два рода тварей и дел суть, тогда и два сердца. Если же два сердца, тогда и два духа: благой и злой, истинный и лживый... По сим двум источни­кам суди всякое дело. Если семя и корень благой, тогда и ветви и плоды. Ныне, сын мой, будь судья и суди поступок

тетеревов. Если прав осудишь, тогда по сему образу пер­вый судья будешь всему миру. Суди же так.

Напал тетерев на снедь. Видишь ли сие? Как не видеть? Сие и свинья видит. Но сие есть едина только тень, пята и хвост. Тень себя не оправдывает, не осуждает. Она за­висит от своей главы и исты. Воззри на источник ее — на сердце, источившее и родившее ее. От избытка бо сердца, сиречь от бездны его, говорят уста, ходят ноги, смотрят очи, творят руки. Гляди! Если сердце тетерева бдагое, откуда родилось сие его дело, тогда и дело благое и бла­гословенное. Но не видишь ли, что змиина глава есть у сего дела? Сие дело родилось от сердца неблагодарного, своею долею недовольного, алчущего и похищающего чужое...

Сие то есть истинное авраамское богословие — проз­реть во всяком деле гнездящегося духа: благ ли он или зол? Не судить по лицу, как лицемеры. Часто под злобным лицом и под худою маскою божественное сияние и бла­женное таится сердце, в лице же светлом, ангельском — сатана. Сего ради, видя неволю и плен тетерева, жертвую­щего себя в пользу чужую, не ленись работать для собст­венной твоей пользы и промышлять нужное, да будешь сво­боден. Если же не будешь для себя самого рабом, принуж­ден будешь работать для других и, избегая легких трудов, попадешь в тяжкие и умноженные в сто раз.

Видишь ли чью-либо сияющую одежду, или славный чин, или красный дом, но внутри исполненный неусыпаемого червия, вспомни сам себе слова Христовы: «Горе вам, лицемеры! Горе вам, смеющимся ныне», разумей, сна­ружи. Видишь ли нищего, или престарелого, или боль­ного, но божественной надежды полного, воспой себе песенку сию соломоновскую: «Благая ярость паче смеха, ибо в злобном лице ублажается сердце». Видишь ли рас­слабленного параличом? Избегай печального, ревностного и яростного сердца. Убежишь, если не будешь завистлив. Сотрешь главу завистному змию, если будешь за малое благодарен и уповающий на бога живого. Видишь ли не дорогую, не сластную, но здоровую пищу, воспой: «Бла­гая ярость паче смеха». Слышишь совет, словесным медом умащенный, но с утаенным внутри ядом: «Благая ярость паче смеха. Елей грешного да не помажет головы моей». Видишь ли убогий домик, но невинный, и спокойный, и беспечный, воспой: «Благая ярость паче смеха...» Сим

образом читай, сын, мирскую книгу и иметь будешь вместе утешение и спасение.

Блажен разумеющий причину всякого дела! Сердце человеческое изменяет лицо его на добро или на зло. О милые мои гости! Наскучил я вам моим многоречием. Простите мне! Се стол уже готов, прошу садиться безразборно. Прошу опять простить мне, что и трапеза моя ни­щая и созвал вас на убогий пир мой в день непраздничный.

Гости все спели притчу оную, что «у друга вода есть слаще вражеского меда».

— Как же в день непраздничный? — сказал Алаудин брат Адонийа .

— Ах, доброму человеку всякий день — праздник, беззаконнику же — не велик день... Если всему миру главою и источником есть сердце, не корень ли и празд­нику? Празднику мать есть не время, но чистое сердце. Оно господин есть и суббота. О чистое сердце, ты воистину не боишься ни молнии, ни грома. Ты есть божие, а бог есть тебе твой. Ты ему, а он тебе есть друг. Оно тебе, боже мой, жертвою, ты же ему. Вы двое есть и есть едино. О сердце чистое! Ты новый век, вечная весна, благовидное небо, обетованная земля, рай умный, веселие, тишина, покой божий, суббота и великий день пасхи. Ты нас посе­тило с высоких обителей светлого востока, выйдя из солнца, как жених из чертога своего. Слава тебе, показав­шему нам свет твой! Сей день господень: возрадуемся и возвеселимся, братия!

— О возлюбленный брат мой! — воскликнул Алауда.— Медом каплют уста твои. Воистину ничто не благо, только сердце чистое, зерно, прорастившее небеса и землю, зер­цало, вмещающее в себе и живопишущее всю тварь веч­ными красками, твердь, утвердившая мудростью своею чудные небеса, рука, содержащая горстию круг земной и прах нашей плоти. Что бо есть дивнее памяти, вечно весь мир образующей, семена всех тварей в недрах своих хра­нящей, вечно зрящей единым оком прошедшие и будущие дела, как настоящие? Скажите мне, гости мои, что есть память? Молчите? Я ж вам скажу. Не я же, но благодать божия во мне. Память есть недремлющее сердечное око, видящее всю тварь, незаходимое солнце, просвещающее Вселенную. О память утренняя, как нетленные крылья!

а Адоный по-эллински значит певца, ода—песня.

Тобою сердце взлетает в высоту, в глубину, в широту бес­конечно, быстрее молнии в сто раз. «Возьму крылья мои рано с Давидом...» Что есть память? Есть беззабвение. Забвение эллинами называется лифа, беззабвение же — алифия; алифия же есть истина. Какая истина? Се сия истина господня: «Я путь, истина и жизнь». Христос гос­подь бог наш, ему же слава вовеки, аминь!

Но сем Алауда благодарственною молитвою благосло­вил трапезу, и все воссели. При трапезе не была критика, осуждающая чуждую жизнь и проницающая в тайные закоулки людских беззаконий. Беседа была о дружбе, о чистоте и спокойствии сердечном, об истинном блажен­стве, о твердой надежде, услаждающей все житейские горести. В средине трапезы объяснял Адоний сие слово: «Блаженны нищие духом, ибо тех есть царство небесное».

— Не на лица, — говорил он, поедая со сладостью бобы, — зрит бог. Человек зрит на лица, а бог зрит на сердце... Не тот нищ есть, кто не имеет, но тот, кто по уши в богатстве ходит, но не прилагает к нему сердца, сиречь на оное не надеется; готов всегда, если господу угодно, лишиться с равнодушием. И сие-то значит «нищие духом». Сердце чистое и дух веры есть то же. Какая польза тебе в полных твоих закромах, если душа твоя алчет и жаждет? Наполни бездну; насыти прежде душу твою. Если же она алчет, то ты не блаженный оный евангельский нищий, хотя и богат ты у людей, но не у бога, хотя и нищий ты у людей, но не у бога. Без бога же и нищета и богатство есть окаянное. Нет же бедственнее, как нищета среди богатства, и нет блаженнее, как среди нищеты богатство. Если мир весь приобрел ты и еще алчешь, о, среди богат­ства страждешь нищету в пламени твоих хотений! Если ничего не имеешь в мире сем, кроме самонужных твоих, и благодарен ты господу твоему, уповая на него, не на сок­ровища твои, воспевая с Аввакумом: «Праведник от веры жив будет». О, воистину нищета твоя есть богатейшая царей. Нищета, обретшая нужное, презревшая лишнее, есть истинное богатство и блаженная оная среда, как мост между болотом и болотом, между скудостью и лишностыо.

Что бо есть система мира сего, если не храм божий и дом его? В нем нищета живет и священствует, приносит милость мира, жертву хваления, довольствуется, как дитя, подаваемым себе от отца небесного, завися от промысла его и вселенской экономии. И сие-то значит: «Ибо тех

есть царство небесное». Сие есть — они знают — промысл божий, и на оный надеются. Сего ради нищета нарицается убожеством или же, как дитя, живет в доме у бога или того ради, что все свое имеет, не в своих руках, но у бога. Не так нечестивый, не так, но, как прах от вихря, так зависят от самих себя, обожают сокровища свои, уповают на собрания свои, пока постыдятся об идолах своих. Сего ради нарицаются богатые, что сами себе суть лживые боги.

— Возлюбленный друг и брат мой, — сказал тогда Алауда, — вкусно ты вкушал у нас бобы. Но не без вкуса разжевал ты нам и слово Христово. Насыщая тело, еще лучше мы насытили сердце. Если же оно голодное, суетна есть самая сладкая пища. Прошу же еще покушать репы после капусты и после бобов. Увенчает же трапезу нашу ячменная с маслом кутья.

В конце трапезы начал пироначальник пришучивать, а гости смеяться. Адоний, пособляя брату, забавно пове­ствовал, каким образом древле божия дева — истина — первый раз пришла к ним в Украину: так называется страна их. Первыми-де встретили ее близ дома своего ста­рик Маной и жена его Каска6. Маной, узрев, вопросил с суровым лицом:

— Какое имя твое, о жена?

— Имя мое есть Астрая3, — отвечала дева.

— Кто ты, откуда и почто здесь пришла?

— Возненавидев злобу мирскую, пришла к вам вод­вориться, услышав, что в стране вашей царствует благо­честие и дружба.

Дева же была в убогом одеянии, препоясана, волосы в пучке, а в руках жезл.

— А, а! Нет здесь пребывального города, — восклик­нул с гневом старец, — сия страна не прибежище блудно-стям. Вид твой и одеяние обличают в тебе блудницу.

Дева сему смеялась, а старик возгорелся. Увидев же, что Каска вынесла навстречу чистый хлеб на деревянном блюде во знамение странноприимства, совсем взбесился:

— Что ты делаешь, безумная в женах? Не ведая, ка­кого духа есть странница сия, спешишь странноприятство-вать. Воззри на вид и на одеяние ее и проснись!

а Астрая 6 — слово эллинское, значит звездная, сие есть гор­няя, лучезарная.

Каска рассмеялась и молчала. Дева же сказала: «Так не похвали человека в красоте его, и не будь тебе мерзок человек видением своим» а. После сих божиих слов ста­рик несколько усомнился. Нечаянно же узрев на главе ее венец лучезарный и божества светом воссиявшие очи, вельми удивился. Паче же ужаснулся тогда, когда дивный дух, превосходящий фпмиамы, крыны6 и розы, вышед­ший из уст девичьих, коснулся обоняния его и усладил несказанно. Тогда Маной отскочил вспять, поклонился до земли и, лежа ниц, сказал: «Госпожа! Если обрел бла­годать пред тобою, не минуй меня, раба твоего...» Старица, оставив лежащего старца, повела деву в горницу, омыла ей по обычаю ноги и маслом голову помазала. Тогда вся горница божественного исполнилась благоухания. Маной, вскочив в горницу, лобызал ей руки. Хотел лобызать и ноги, но дева не допустила. «Единую имею гуску, — за­кричал старик, — и тую для тебя на обед зарежу». Дева, смотря в окно, усмехалась, видя, что старина — господарь и господарка новою формою ловят гуску. Они бегали, шатались, падали и ссорились. Деве смешным показа­лось, что старик преткнулся о старуху и покатился.

— Что ты? Ты выстарел ум что ли?

— А у тебя его и не бывало, — сказал, вставая, старик. Гостья, выскочив из горницы, сказала, что я прочь

иду, если не оставите гуски в покое. На сем договоре во­шли все в горницу. Вместо обещанной гуски в саду, в простой беседке, приняли и чествовали небесную гостью и божественную странницу яичницею и ячменною с маслом кутьею. От того времени, даже доселе, ячменная кутья в нашей стороне есть в обычае.

В сем месте встали из-за стола все гости. Алауда же благодарил бога так: «Очи всех на тебя уповают, и ты даешь им пищу в благое время. Богатая десница твоя в сытость и нас убогих твоих исполняет твоего благоволе­ния, Христос-бог. Будь благословен с отцом твоим и свя­тым духом вовеки!» Гости все восшумели: «Аминь!»

а Сие слово есть сираховское. Оно тот же имеет вкус с Христо­вым оным: «Не на лица глядя, судите». И с оным Самуила-пророка, пришедшего помазать на царство всех братьев своих меньшего Давида: «Человек зрит на лице, а бог зрит на сердце».

б Крын — слово эллинское, по-римски — лилия, крына; крыны сельные, то есть дикие, полевые.

Адоний продолжал повесть, что Астрая в стране их жила уединенно, Маноя и Каску паче прочих любила, посещала и шутила, пока переселилась в небесные оби­тели. Алауда пить и петь побуждал. Он наполнил стака-нище крепкого меда. «Да царствует Астрая! Да процветает дружба! Да увядает вражда!» Сие возгласив, испразднил стакан. Прочие последовали. Они пили крепкий мед, хмельное пиво и питие, или сикеруа, называемую в Мало­россии головичник, дети же — воду и квас. Из гостей большая часть была сродна к пению. Адоний разделил певцов на два крыла, или хоры, — на хор вопросный и на хор ответный, придав к обоим по нескольку свирельщиков. Они сперва раздельно, потом пели, хор совокупивши. Песнь была такова:

ПЕСНЬ РОЖДЕСТВУ ХРИСТОВУ О НИЩЕТЕ ЕГО 7

Из Соломонова зерна: «Благая ярость паче смеха, ибо в злобе лица ублажится сердце» (Екклезиаст).

Из Христова: «Горе вам, смеющимся ныне», то есть снаружи.

Из Иеремиина: «Втайне восплачется душа ваша».

Вопрос. Пастыри милы,

Где вы днесь были?

Где вы бывали,

Что вы видали?

Ответ. Грядем днесь из Вифлеема,

Из града уничиженна,

Но днесь блаженна.

Вопрос. Какое же оттуда несете чудо?

И нам прореките

Благовестите.

Ответ. Видели мы вновь рожденно

Дитя свято, блаженно,

Владыку всем нам.

Вопрос. Какие палаты

Имеет тое,

а Сикера есть слово эллинское, значит всякое питье, опьяняю­щее, пьяное или хмельное, кроме единого гроздного вина, хлебное же (называемое) вино в том же всеродном имени заключается, сего ради пишется: «Вина и сикеры не должны инть».

Ах, всеблаженно

Чадо царское?

Ответ. Вертеп выбит под скалою,

И то простою рукою.

Се чертог его!

Вопрос. Мягка постель ли?

В красном ли ложе

Сей почивает

Чудный сын божий?

Ответ. В яслях мать кладет траву,

Ту ж перину и под главу.

Се царская кровать!

Вопрос. Какие там слуги

Из домочадцев

Имеет то

Милое чадцо?

Ответ. Овцы и мулы с ослами,

Волы и кони с козлами.

Се домочадцы!

Вопрос. Какую же тот дом

Вкушает пищу?

Разве имеет

Трапезу нищу?

Ответ. Пища в зелье,

В млеке, в зерне.

Се стол ранний и вечерний

В том чудном доме.

Вопрос. Музыка там ли

Модна и лестна

Увеселяет

Царя небесна?

Ответ. Пастырский сонм на свирелках

Хвалит его на сопелках

Препростым хором.

Вопрос. Какие же ризы?

Мню, златотканны

У сего сына

Марии-панны.

Ответ. Баволнаа и лен, и шерсть;

а Баволна значит от древа рожденная шерсть; это есть слово немецкое бау.чволле; баум — дерево, волле — шерсть.

Сим нищета предовольна В наготе своей. Хоры поют совокупно:

О нищета! Блаженна, святая!

Открой нам дверь твоего рая.

Какой бес сердце украл наше?

Какой нас мрак ослепил,

Даже чуждаться тебя?

О нищета! О дар небесный!

Любит тебя всяк муж свят и честный.

Кто с тобою раздружился,

Тот в ночи только родился,

Не сугубый муж.

Мир сей являет вид благолепный,

Но в нем таится червь неусыпный.

Се пещера убога

Таит блаженного бога

В блаженном сердце.

Ах, благая ярость есть паче смеха,.

Как в лице злом тайна утеха,

Се бо нищета святая

Извне яра, внутри златая

Во мирной душе.

Горе тебе, мир! Смех вне являешь,

Внутрь же душою тайно рыдаешь,

Украсился ты углами,

Но облился ты слезами

Внутри день и ночь.

Зависть, печаль, страх, несыта жажда,

Ревность, мятеж, скорбь, тяжба и вражда

День и ночь тебя опаляют,

Как сионский град, пленяют

Душевный твой дом.

Возвеселимся, а не смутимся!

Днесь непрестанно все христиане!

Там, где бог наш нам родился

И пеленами повился,

Хвала день и ночь!

ДИАЛОГ.

ИМЯ ЕМУ - ПОТОП ЗМИИН

Беседует Душа и Нетленный Дух

1791 года, августа 16

Любезный друг Михаил! 1

Древний монах Эриратус все свои забавные писульки приносил в дар другу и господину своему, патриарху Софронию 2, а я приношу тебе.

Ты мне в друге господин, а в господине — друг.

Я сию книжечку написал в Бурлуке, забавляя празд­ность. Она украдена. Но я, напав на список, исправил, умножил и кончил.

Потоп змиин, Ноев, божий и Библия есть то же.

Если она море, как же пе потоп? Взгляните на Назонову картину потопну 3.

Nat lupus inter oves... 4

Не в сем ли море обуревается вся Вселенная?

Ей, в сем! Ей, вся! «Погрязли, как олово в воде...» Один мой Израиль, сию пучину перелетая, переходит. Один он уловляет жалостную ревность Варуха.

«Кто перейдет на ту сторону моря и обретет премуд­рость?»

Что есть Библия, если не мир? Что есть мир, если не идол деирский? 5 Что есть златая глава ему, если не солнце? Что есть солнце, если не огненное море?

Не оно ли заступило нашу нам гавань ту:

«Се сей стоит за стеною нашею и говорит: «Лицемер! Почему усомнился ты?»

Не все ли не переплывшие мучатся в огненной бездне? Не все ли блеют о пекле? И кто уразумел пекло? Не смешно ли, что все в пекле, а боятся, чтоб не попасть?

Вот точный сфинкс, мучащий не решивших гадания. «Возволнуются и почить не смогут». «Ходите в пламени огня вашего».

А мой Ной радугу видит, и потоп прекращается. Что есть прекрасная радуга? Не радость ли есть радуга? 6

Не солнце ли видит свой образ в зеркале вод облачных? Не солнце ли глядит на солнце, на второе свое солнце? На образ образуемый, на радость и на мир твердый? Не туда ли глядит сей вождь наш, не туда ли волхвов ведет?

Останься ж, солнце и луна! Прощай, огненная бездна! (Прости, западное солнце). Мы сотворим свет получший. Созиждем день веселейший. Да будет свет! И се был свет. Да станет солнце и луна! Да станет и утвердится! Да све­тит во веки веков! И се стало солнце и луна! Новая луна и солнце. От бога божественное.

Воспой же, о Исайя! Воспой нам песнь победную. Се Израиль перейдет море!

Не зайдет бо солнце тебе, И луна не оскудеет. Будет господь тебе свет твой. И совершатся дни твои, Дни рыдания твоего.

Воспою ж и я с тобою, любезный мой Исайя: «Дугу мою полагаю в облаках». Сие есть: мир утверждаю внутри себя.

Солнце всю тварь презирает. Взор дугою утешает. Бездна — сердце, о проснись! Будь себе друг и влюбись!

Весь тогда потоп исчезнет. Радуга же вечна блеснет. Враз отреши твои все слезы. Внутрь все упокоишь стези.

Само будь себе дугою

И расстанешься с тугою.

Се тварь вся не насыщает!

Бездна бездну удовляет.

Пустынник Григорий Bapcasa Сковорода

(Д. Мейнгард)

Insuperabili loco stat animus, qui externa deseruit. Nunquam major est, quam ubi aliena deposuit, et fecit sibi pacem, nil timendo... (Seneca, Epistola, 79) 7.

Сие есть то же: «Разумный праведник себе друг будет» (Притчи, гл. 12-я).

Глава 1-я ПРИТЧА: СЛЕПОЙ И ЗРЯЧИЙ 8

Два пришельца вошли в храм Соломона: один слепой, другой зрячий. Слепой без пользы возводил очи и водил веки свои по стенам храма. А зрячий, видя стень, представ­ляющую человека, зверей, птиц, горы, реки, леса, поля, цветы, солнце, звезды и драгоценные камни, и приводя во всем безизменную меру, называемую живописцами рисунок, ненасытною забавлялся веселостью. Паче же любопытною зеницею прозирал он семилампадный свеч­ник и сень херувимов. «Я не вижу веселости в сем хра­ме», — сказал слепой... «О бедный! — вскричал зрячий. — Пойди домой и вырой зеницы твои, погребенные в мехе твоем. Принеси оные сюда. В то время обновится тебе храм сей, и почувствуешь услаждающее тебя твое бла­женство».

скачать

nenuda.ru


Смотрите также