Журнал ЖЖ. Алфавит мира сковорода


Григорий Сковорода. РАЗГОВОР, НАЗЫВАЕМЫЙ АЛФАВИТ, ИЛИ БУКВАРЬ МИРА (цитаты)

Автограф диалога сохранился и хранится в Государственном историческом музее в Москве (фонд Щукина 91/193). В нем содержится 16 рисунков эмблематико-символического содержания, выполненных автором. Помимо самого диалога в той же тетради находятся автографы стихотворения, которое предшествует ему, и заключительной басни о Козленке и Волке, написанной параллельно латинским и старым книжным языком XVIII столетия. Песня датируется 1761-м, а басня — 1760 г., при этом басня, по всей вероятности, была вновь отредактирована и присоединена в качестве концовки диалога в конце 80-х годов XVIII в.

Помимо автографа диалог известен в нескольких списках, однако без указанной басни о Козленке и Волке. Диалог по списку со значительными ошибками впервые опубликован был в 1894 г. Д. И. Багалсем. В данном издании в соответствии с автографом вступительное стихотворение и заключительная басня возвращены на свои места.

Название этого произведения связано с традициями древней письменности. В частности, до Сковороды на Украине встречались прозаические и стихотворные произведения с подобными названиями, например «Алфавит духовный инокам и мирским» Исайи Копинского (переиздававшийся много раз в Киеве и Чернигове), «Алфавит, рифмами сложенный» И. Максимовича (1705 г.). В более философском плане это название связано с весьма характерным для средневекового и ренессансного мировосприятия уподоблением мира книге. — 412.

Цитаты:

«Кто что нашел и любит, то своим ему быть может»

«В божественном мраке мойсейских книг почти 20 раз находится сие: «Внимай себе», «Внемли себе» — и «вместо ключа ко всему предвручается то же, что «узнай себя». Вся Библия дышит сим вкусом: «Узнай себя».»

«Чем более кто себя узнает, тем выше восходит на Сион мира.»

«кто слеп дома, тот и в гостях, и, не имея сам в себе, не найдет и в пище вкуса.»

«Половину сделал, кто хорошо начал.»

«Окончу речь любезного моего Фалеса словом: Αρχήν απάντων και τέλος ποίει θεόν — «началом и концом во всем тебе будь бог».»

«ОСНОВАНИЕ

«Я альфа и омега» (Апокалипсис).«Слышь, Израиль, внимай себе, внемли себе» (Мойсей).

«Себя знающие премудры» (Притчи).«Если не узнаешь саму себя... изойди» (Песнь песней).

«Узнай себя самого...» (Фалес).

«Что компас в корабле, то бог в человеке.»

«счастие ни от наук, ни от чинов, ни от богатства, но единственно зависит оттуда, чтоб охотно отдаться на волю божию. Сие одно может успокоить душу.»

«Чем кто согласнее с богом, тем мирнее и счастливее». Сие-то значит: «жить по натуре».»

«Само сие слово — несчастие — оттуда родилось, что прельщенный человек, пошедший за руководством слепой натуры, ухватился за хвост, минув голову или ту высочайшую часть: «Часть моя ты, господи».»

«На скольких местах вопиет нам: «Внемли себе». «Внимай себе крепче...» «Войдите «в храмину вашу...» «Возвратись в дом твой». «Дух божий живет в вас». «Второй человек господь с небес...»

«Счастлив живущий по воле благого духа! «Господь будет на всех путях твоих».»

«A. Входить в несродную стать.

Б. Нести должность, природе противную.

B. Обучаться, к чему не рожден.

Г. Дружить с теми, к кому не рожден.

Сии дорожки есть родной несчастия путь.»

«каждый член не только добр, но и сродную себе разлившейся по всему составу должности часть отправляет. И сие-то есть быть счастливым, познать себя, или свою природу, взяться за свою долю и пребывать с частию, себе сродною, от всеобщей должности. Сии должности участия есть благодеяние и услуга.»

«Самая добрая душа тем беспокойнее и несчастливее живет, чем важнейшую должность несет, если к ней не рождена. Да и как ей не быть несчастною, если потеряла сокровище сие, всего мира дражайшее: «Веселие сердца — жизнь человеку, и радование мужа (есть то) долгоденствие»? (Сирах). Как же не потерять, если вместо услуг обижает друзей и родственников, ближних и дальних, однородных и чужестранных? Как не обижать, если вред приносит обществу? Как не повредить, если худо нести должность? Как не худо, если нет упорной старательности и неутомимого труда? Откуда же уродится труд, если нет охоты и усердия? Где ж возьмешь охоту без природы? Природа есть первоначальная всему причина и самодвижущаяся пружина. Она есть мать охоты.»

«Охота есть разожжение, склонность и движение. Охота сильнее неволи, по пословице. Она стремится к труду и радуется им, как сыном своим. Труд есть живой и неусыпный всей машины ход потоль, поколь породит совершенное дело, сплетающее творцу своему венец радости. Кратко сказать, природа запаляет к делу и укрепляет в труде, делая труд сладким.

А что ж есть сия природа, если не тот блаженный в человеке дух, о котором бог к Мойсею: «Се я посылаю ангела моего перед лицом твоим... Внимай себе и послушай его. Не усомнится, ибо имя мое на нем есть». Великое есть сие дело: «Имя мое на нем есть». Божие имя и естество его есть то же. Того ради велит вникнуть внутрь себя и внимать сему наставнику, ясно все нужное показывающему. Сколько можно догадываться, сей есть тот, кто говорит: «Без меня не можете творить ничего». И сие-то есть с богом счастливо вступить в звание, когда человек не по своим прихотям и не по чужим советам, но, вникнув в самого себя и вняв живущему внутри и зовущему его святому духу, последуя тайному его мановению, принимается и придержится той должности, для которой он в мире родился, самым вышним к тому предопределен.»

«Царствие божие внутри вас есть». Оно не ошибается и лучшим путем поведет тебя, разумей, к тому, к чему ты рожден, да будешь для себя и для братии твоей полезным, нежели чужие советы и собственные твои стремления, о которых написано: «Враги человеку домашние его». А теперь осмотрись, зачем торопишься? Куда забежит твоя необузданность? Зачем хватаешься за должность, не ведая, будешь ли в ней счастливым? Как можно тебе отправить [ее] удачно, не к ней рожденному? Кто может подписаться, что хорошая сия пища будет в пользу твоего желудка? Не лучше ль сам о сем можешь осведомиться? Справься ж сам с собою.»

«Узнай себя. Внемли себе и послушай господа своего. Есть в тебе царь твой, отец и наставник. Внимай себе, сыщи его и послушай его. Он один знает, что тебе сродное, то есть полезное. Сам он и поведет к сему, зажжет охоту, закуражит к труду, увенчает концом и благословением главу твою. Пожалуйста, друг мой, не начинай ничего без сего царя в жизни твоей! Чудо, что доселе не могут тебя тронуть сии слова: «Ищите прежде царствия божиего». Ищи и день, и ночь, вопи: «Да придет царствие твое». А без сего наплюй на все дела твои, сколько ни хороши они и славны. Все то для тебя худая пища, что не сродная, хотя бы она и царская. Ах! Где ты мне сыщешь человека, чтоб, избирая стать, сказал: «Да будет воля твоя!» Сей-то небесный отец, приводя нас по святой своей воле к тому, к чему нас родил, сам и советами утверждает сердце наше, ежедневно оные, как пищу, в душу нашу посылая. И тогда-то дело нашей должности имеет свое существо и силу.»

«Сии просят у бога богатства, а не удовольствия, великолепного стола, но не вкуса, мягкой постели, да не просят сладкого сна, нежной одежды, не сердечного куража, чина, а не сладчайшей оной кесаря Тита забавы 10: «О друзья мои! Потерял я день...» Ах, друг мой! Не проси дождя, по пословице, проси урожаю»

«Без сомнения они уверены, будто счастие наше к оному какому-то званию или стати привязано, хотя сто раз слышали о царствии божием, которое, если кто сыскал и повиновался, принявшись за природное звание, тому легко все прочее нужное присовокупляется.»

«Божие царство везде присутствует, и счастие во всякой стати живет, если входишь в оное за руководством твоего создателя, на то самое тебя в мир сей произведшего, и во сто раз блаженнее пастух, овец или свиней с природою пасущий, нежели священник, брань противу бога имеющий.»

«Поверьте, что с богом будет мне во сто раз и веселее, и удачнее лепить одни глиняные сковороды, нежели писать без натуры. Но доселе чувствую, что удерживает меня в сем состоянии нетленная рука вечного.»

«сколь сладок труждающемуся труд, если он природный. С каким весельем гонит зайца борзая собака! Какой восторг, как только дан сигнал к ловле! Сколько услаждается трудом пчела в собирании меда! За мед ее умерщвляют, но она трудиться не перестанет, пока жива. Сладок ей, как мед, и слаще сотов труд. К нему она родилась. О боже мой! Сколь сладкий самый горький труд с тобою.»

«Мертвая совсем душа человеческая, не отрешенная к природному своему делу, подобна мутной и смердящей воде, в тесноте заключенной. Внушал я сие непрестанно молодцам, дабы испытывали свою природу. Жалко, что заблаговременнее отцы не печатлеют сего в сердце сыновьям своим. Отсюда-то бывает, что воинскую роту ведет тот, кто должен был сидеть в оркестре.»

«Не смотри, что выше и ниже, что виднее и не знатнее, богаче и беднее, но смотри то, что тебе сродное. Раз уже сказано, что без сродности все ничто...»

«Счастие твое, и мир твой, и рай твой, и бог твой внутри тебя есть. Он о тебе, в тебе же находясь, помышляет, наставляя к тому, что прежде всех для самого тебя есть полезное, разумей: честное и благоприличное. А ты смотри, чтоб бог твой был всегда с тобою. Будет же с тобою, если ты с ним будешь. А конечно, будешь с ним, если, примирившись, задружишь с пресладким сим и блаженным духом. Дружба и отдаленного сопрягает. Вражда и близко сущего удаляет. С природою жить и с богом быть есть то же; жизнь и дело есть то же.»

«Самое изрядное дело, без сродности деемое, теряет свою честь и цену так, как хорошая пища делается гадкою, приемлемая из урынала. Сие внушает предревняя старинных веков пословица оная: «От врагов и дары — не дары». И слаще меда сия русская притча: «Где был? — У друга.— Что пил? — Воду, слаще неприятельского меду».»

«Зачем же окаеваешь себя, о маловерная душа, когда твой отец небесный родил тебя или земледелом, или горшечником, или бандуристом? Зачем не последуешь званию его, уклоняясь в высшее, но не тебе сродное? Конечно, не разумеешь, что для тебя в тысячу раз счастливее в сей незнатной низкости жить с богом твоим, нежели без него находиться в числе военачальников или первосвященников? Неужель ты доселе не приметил, счастие твое где живет? Нет его нигде, но везде оно есть. Пожалуйста, чувствуй, что разумным и добрым сердцам гораздо милее и почтеннее природный и честный сапожник, нежели бесприродный статский советник. Какая польза, если имя твое в тленном списке напечатано, а дух истины, сидящий и судящий во внутренностях твоих, не одобряет и не зрит на лицо, но на твое сердце?

Останься ж в природном твоем звании, сколько оно ни подлое. Лучше тебе попрощаться с огромными хоромами, с пространными грунтами, с великолепными названиями, нежели расстаться с душевным миром, сделав через сопротивление твое внутренним себе неприятелем так чудного, сильного и непобедимого духа, самые ливанские кедры стирающего.»

«Все то святое, что доброе. Все то доброе, что господу приносится. Все то господне, духу страха божиего и царствию его не противостоящее.» (все нужно делать с Богом в душе, примеч. Аня Скляр)

«Сколько должностей, столько сродностей.»

«И кто может человека наставить к тому, к чему сам бог преградил ему путь?»

«Отсюда, думаю, родился у них чудный сей философский догмат: " Οτι μόνον άγα&όν τό καλόν, то есть «Доброта живет в одной красоте». Отсюда у них же следующая пословица: " Ομοιον -ρός δμοιον άγει θεός — «подобного к подобному ведет бог». Она учит, что не только звания, но и высокостепенной дружбы избрание не от нас, а зависит от вышнего определения. Наше только дело узнать себя и справиться, в какую должность и с кем обращение иметь мы родились.»

«последующий благому сему духу человек каждое звание хвалит, но принимается за сродное; всякому доброжелательствует, но дружит с теми, к кому особое святого духа чувствует привлекание.»

«Без бога не до порога, а с богом хоть за море».

«Бывает же сие в каждом, что хотя весь мир приобрести удастся, однак невысказанными вздыханиями сердце внутри вопиет о том, что еще чего-то недостает нечтось и будто странная и ненатуральная у больного жажда не утоляется.»

«Но можно ль излечить больного, почитающего себя в здоровых? Нет труднее, как вперить истину в глупое, но гордое сердце.»

«Без вкуса пища, без очей взор, без кормила корабль, без толку речь, без природы дело, без бога жизнь есть то же, что без размера строить, без закроя шить, без рисунка писать, а без такта плясать...»

«А когда уже стал волк пастухом, медведь монахом, а жеребчик советником, сие не шутка, но беда. О, когда б мы проникли, сколь сие обществу вредно! Но кто может пектись о других пользе, презрев собственную? И если для себя зол, кому добр будет? Самим себе суть убийцы, борющиеся с природою. Какое мучение трудиться в несродном деле? Само пиршество без охоты тяжелое.»

«С охотою все приятно. А где охота, там и природа. Охота по твоей же сказке есть родная дочь природы.»

«Басня о котах 27

Кот из пчельника по давнему знакомству пришел в деревню к своему товарищу и принят великолепно. Удивлялся во время ужина изобилию.

— Бог мне дал должность,— сказал хозяин,— она приносит на дом мой в сутки по двадцать туш самых добрых мышей. Смею сказать, что я в деревне великим Катоном.

— Для того-то я пришел повидаться с вами,— говорил гость,— и осведомиться о счастии вашем, притом и ловлею позабавиться. Слышно, что у вас хорошие появились крысы.

После ужина легли спать. Хозяин во сне стал кричать и разбудил гостя.

— Конечно, вам страшное нечто во сне явилось?

— Ох, братец! Казалось, будто я утоп в самой бездне.

— А я ловлею веселился. Казалось, будто поймал самую чистую сибирскую крысу.

Гость опять уснул, выспался и проснулся. Услышал вздыхающего хозяина.

— Господин Катон! Ужель вы выспались?

— Нет! Я после сонного страшилища не спал.

— Ба! А для чего?

— Такая моя натура, что, раз проснувшись, уснуть больше не могу.

— Что за причина?

— Тут есть тайна... Ах, друг мой! Не знаешь, что я обязался быть рыболовом для всех котов в сем селении. Ужасно меня беспокоит, когда вспомню лодку, сеть, воду...

— Зачем же ты взялся за рыболовство?

— Как же, братец? Без пропитания в свете не проживешь. Сверх того и сам я к рыбе большой охотник.

Гость, пошатав головою, сказал:

— О государь! Не знаю, в каком смысле понимаешь имя сие бог. Но если бы ты придержался твоей природы, которую безвинно обвиняешь, был бы гораздо одпою в сутки тушею довольнее. Прощай с твоим счастием! Моя нищета лучше.

И возвратился в свой лесок.

Отсюда родилась притча сия: Catus amat pisces, simul odit flumen aquarum — «кот охотник к рыбе, да воды боится». Сие несчастие постигает всех охотников не к званию, но к доходам. Не несчастное ли рассуждение — любить от хозяина платеж, а виноград копать не быть охотником? Конечно, тот не охотник, кто не природный. Природному охотнику больше веселия приносит сама ловля и труд, нежели поставленный на стол жареный заяц. На искусной живописи картину смотреть всякому мило, но в пиктуре один тот охотник, кто любит день и ночь погружать мысли свои в мысли ее, примечая пропорцию, рисуя и подражая натуре.

Никто не пожнет твердой славы от какого-либо художества, если около оного трудиться не почтет за сладчайшее, саму славу превосходящее увеселение. А тот уже самый верный друг званию своему, если и сама доходов убыль, нищета, хула, гонение любви его угасить не могут. Но без природы труд сладок быть никак не может.

Многие, презрев природу, избирают для себя ремесло самое модное и прибыльное, но вовсе обманываются. Прибыль не есть увеселение, но исполнение нужности телесной, а если увеселение, то не внутреннее; родное же увеселение сердечное обитает в делании сродном. Тем оно слаще, чем сроднее. Если бы блаженство в изобилии жило, то мало ли изобильных? Но равнодушных и куражных скудно.

Изобилием снабжается одно только тело, а душу веселит сродное делание. Сия-то есть зала сладчайшего ее пиршества. Тут-то она, будто хитрая машина, на полном своем ходу обращаясь, радуется и, находясь при одном ржаном хлебе и воде, царским чертогам не завидует.»

Картина изображенного беса, называемого грусть, тоска, скука

«Если же отнять от нее сродное действие, тогда-то ей смертная мука. Грустит и мечется, будто пчела, закрытая в горнице, а солнечный светлейший луч, окошко пронзающий, зовет ее на цветоносные луга. Сия мука лишает душу здравия, разумей, мира, отнимает кураж и приводит в расслабление. Тогда она ничем не довольна, мерзит и состоянием, и селением, где находится. Гнусны кажутся соседи, невкусны забавы, постылы разговоры, неприятны горничные стены, немилы все домашние; ночь скучна, а день досадный; летом зиму, а зимою хвалит лето; нравятся прошедшие авраамские века, или сатурновы 28; хотелось бы возвратиться из старости в молодость, из молодости в отрочество, из отрочества в мужество; хулит народ свой и своей страны обычаи, порочит натуру, ропщет на бога и сама на себя гневается. То одно сладкое, что невозможное; вожделенное — что минувшее; завидное — что отдаленное. Там только хорошо, где ее нет, и тогда, когда ее нет. Больному всякая пища горькая, услуга противна, а постель жестка. Жить не может и умереть не хочет.

Млость у врачей есть предводительница всех телесных болезней и возмущений. А душевное неудовольствие дверь есть всем сердечным страстям и внутренним обуреваниям.

Не виден воздух, пенящий море, не видна и скука, волнующая душу; не видна — и мучит; мучит — и не видна.

Она есть дух мучительный, мысль нечистая, буря лютая.

Ломает все и возмущает, летает и садится на золоченых крышах, проницает сквозь светлые чертоги, сидит у престолов сильных, нападает на воинские станы, достает в кораблях, находит на Канарских островах, внедряется в глубокую пустыню, гнездится в душевной тоске...

Ведь тоска везде летает,На земле и на воде;Сей дух молний всех быстрееМожет нас сыскать везде.

Один вышний отец бурю сию в тишину обратить, управить к гавани, а душу сродным деланием, будто браздами и уздою буйную скотину, удержать может.»

«А народ скуку ни во что ставит и к прогнанию сего неприятеля за чересчур достаточное оружие почитает деньги, вино, сады, музыку, шутки, карты, поездки...»

«Все невидное сильнее есть своего видного и от невидного зависит видное.»

«Скука у древних христианских писателей названа бесом уныния. Чего сия ожившая искра не делает? Все в треск и мятеж обращает, вводит в душу все нечистых духов ехидниное порождение. Грызущая мысль не червь ли неусыпающий и не ехидна ли есть? Палящая печаль или зависть не лютый ли дух есть и не лютая ли мысль? А мысль злая не тайный ли и лютый есть язык, о котором сын Сирахов: «Зубы его — зубы льва, убивающие Душу».»

«Сие столь тяжело, что лучше душа изволит несродное и вредное бредить, нежели быть от природного дела упраздненною.

Отсюда всех безобразных дел страшилища и саморучные себя убийства»

«когда сродно, тогда и с богом.»

«Смотри, когда мальчик, сделав для игрушки воловье ярмо, налагает его щенкам или котикам,— не сия ли есть тень хлебопашеской в нем души? И не позыв ли к земледеланию?.. Если припоясывает саблю, — не аппетит ли к воинствованию?..

Когда трехлетний отрок самовольною наслышкою перенимает божественные песни, любит заглядывать в священные книги, перекидывать листы, смотреть то на таинственных образов картинки, то на буквы,— не сие ли обличает тайную искру природы, родившей и зовущей его в упражнение богословское? Невидимая его сила в нас и божество, беспритворными сими творениями разумеемая, ясно изображается.»

«Бог везде есть, и счастие во всяком состоянии, если с богом в оное входим. Нужно только узнать себя, куда кто рожден. Лучше быть натуральным котом, нежели с ослиною природою львом.»

«Гоняться в звании за доходами есть неложный знак несродности. Не лишишься доходов, если будет в тебе царствие божие в силе своей.»

«Не чудо ли, что один в изобилии скуден, а другой в скудости доволен? Видно, что природа больше прилагает хитрости, вылепливая фигуру мурашкину, нежели слона, и дивнейший царствия божия смысл можно видеть в пчелиных роях, нежели в овечьих и воловых стадах.»

«Лучше умереть, нежели всю жизнь тосковать в несродностях. Несродность всякой праздности есть тяжелее. И легче не ползать, нежели летать для черепахи. Не ползая, лишается только сродной забавы, а летая стонет сверх того под несродным бременем.»

«Хочешь ли блаженным быть? Будь доволен долею твоей природы.»

«За богом пойдешь, добрый путь найдешь». Видно, что усердно последовать богу есть сладчайший источник мира, счастия и мудрости. Да знает же всяк свою природу и да искушает, что есть благоугодно богу. Общество есть то же, что машина. В ней замешательство бывает тогда, когда ее части отступают от того, к чему оные своим хитрецом сделаны.»

«Не бойся: самый в делании твоем труд будет для тебя сладчайший, нежели благовонный воздух, чистые вод потоки, птиц пение, нежели и самые трудов твоих плоды. Сего ожидает от тебя отечество твое.

Если же не повинуешься господу, знай, что грусть загрызет душу твою среди золоченых палат и заплачешь, вспомнив поля зеленые. Рано скажешь: «Когда тот день пройдет?..» А вечером скажешь: «Когда тот рассвет будет?»

Или скажу тебе мойсеевскими словами: «Будет жизнь твоя висеть пред очами твоими, и убоишься днем и ночью и не будешь верить жизни твоей. Утром скажешь: «Когда будет вечер?..» И вечером скажешь: «Когда будет утро?..» От страха сердца твоего им же убоишься, и от видений очей твоих ими же узришь».

Сие-то есть жить в телесном изобилии, а лишиться душевного утешения, иметь господа своего, висящего над очами твоими и не покрывающего, будто гнездо и птенцов своих, но бьющего но сердечным зеницам, как орел оленя, сидящий на рогах его.»

«Что до меня надлежит, куда мне мил всяк человек в сродности своей! Не могу довольно насладиться зрелищем, когда он действует, и его действие, как смирна, издает благовоние.»

«Не бойся: с богом легко тебе будет нести голод, жажду, холод, жар, бессонницу, кровокаплющие раны и самый страх смертный и гораздо легче, нежели без него, противное сему, да уразумеешь, сколь сильная природа. Сие воинское горе с богом тебе будет во сто раз приятнее рангов и доходов твоих. Ранг носить может всяк, но дело действительное делает один тот, кто природный. Дело и без ранга дело, но ранг без дела ничто, а дело без бога.

Если ж, звание божие презрев, пойдешь вслед своих прихотей и посторонних советников, не забудь проститься навек со всем утешением, хотя бы ты схоронился в роге изобилия, и, боясь умереть телом, станешь всеминутно терпеть душевную смерть.

Отнять от души сродное делание — значит ее лишить живности своей. Сия смерть лютая. Знаю, что щадишь тело, но убиваешь душу. Сия замена есть худа.

Не понимаю, к чему иметь меч, если не то сечь, на что он выкован. И не разумею, к чему носить тело, если щадить, на то терять, к чему кто им одет. Поверь, что самая Мафусала жизнь вся пропала и самый есть ад, если не истощена на то, к чему тебе господь твой дал оную. Сколь сладкая здравия и лет трата в главноприродном деле! Тогда-то жизнь наша бывает жертвою благоухания господу. Опера, книга, песня и жизнь не от долготы, но от благолепия и доброты цену свою получают. Цена всему и благолепие — бог. «Красота в деснице твоей...» С богом краткая жизнь исполняет долгие лета, а дело с ним есть само себе верховная награда.»

«Правда, что наука приводит в совершенство сродность. Но если не дана сродность, тогда наука что может совершить? Наука есть практика и привычка и есть дочь натуры. Птица может научиться летать — не черепаха.»

«Все то сродное, что природное, и симпатия (συμπάθεια) значит природную сродность, касающуюся к дружбе, к пище, а паче всего к избранию звания.

Если кто счастливо живет в изобилии, не потому счастлив, что в изобилии, но что в изобилии с богом. А без сего гораздо его счастливее природный нищий. Не все рождены к изобилию.»

«Если математик, медик или архитектор счастлив, конечно, счастие то зависит от природы, родившей его к тому. А без нее он бедная и смешная тварь. С богом святым низкое возводится, а без него низводится и высокое. Счастие наше внутри нас, пускай никто не ожидает счастия не от высоких наук, не от почтенных должностей, не от изобилия... Нет его нигде. Оно зависит от сердца, сердце от мира, мир от звания, звание от бога. Тут конец, не ходи дальше. Сей есть источник всякой утехи, и царствию его не будет конца.»

«Осмотрись исправно.., а если оно точно так и не тщеславие, не прибыль, но сам господь тебя зовет врожденною к самому делу любовью, ступай вслед его и прибирайся к званию. Оставь все дела. Для того ты к сему рожден, что другие к другому.»

«Избегай молвы, объемли уединение, люби нищету, целуй целомудрие, дружи с терпением, учись священным языкам, научись хоть одному твердо и будь в числе наученных для царствия божия книжников, о коих Христос: «Всяк книжник, научившийся царствию божию...» Вот для чего сии книжники учатся языкам. Не бойся! Голод, холод, ненависть, гонение, клевета, ругань и всякий труд не только сносен, но и сладостен, если ты к сему рожден. Господь твой — сила твоя. Сие все сделает тебя острее и крылатее. Устремление природы, будто ключевой поток или пламень, быстрее рвется через препятствия.»

«В тридцать лет утро истины светать начинает.»

«Нельзя построить словом, если то же самое разорять делом.»

«Берегись сребролюбия. Помни, что зря принял ты. Весь твой труд ничто есть в сравнении дара сего. Какой ты мне богослов, если сребролюбец... Не думай, что иных касается слово сие, кроме тебя: «Взгляните на птиц...» Пускай другие собирают, а твоя часть будь господь. Имея пищу и одеяние, тут все твое довольство телесное. Богатей и собирай день от дня богатство славы божией. «Всех отрекся — говори с Павлом — да Христа приобрету».»

«А я верю, что самый тесный, жесткий и крутой путь бывает легким, если сам бог указывает дорогу к намерению и, конечно, указывает тому, кого родил к сему.»

«Свидетельствовать о свете — значит благовестить истину, правду и царствие божие внутри нас.»

«Если чем-то хочешь славиться, будь по естеству тем. Бытие и слава имени, как доброе зерно с ветвями, как источник с потоками как солнце с лучами, есть нераздельное, а тщеславие, как трава на кровлях растущая, прежде исторжения сохнущая.»

«Скажи мне, откуда такой безбожии потоп? Откуда суеверия, лицемерия и ереси? Откуда у христиан ругательство священной Библии? Где радение сладчайшей дружбы? Где согласие дражайшего мира? Где живость сердечного веселия? Кто безобразит и растлевает всякую должность? Несродность. Кто умерщвляет науки и художества? Несродность. Кто обесчестил чин священничий и монашеский? Несродность. Она каждому званию внутреннейший яд и убийца. «Учитель, иду по тебе». Иди лучше паши землю или носи оружие, отправляй купеческое дело или художество твое. Делай то, к чему рожден, будь справедливый и миролюбивый гражданин — и довлеет.»

«Если, по пословице, на должность мостишься, как коза на кровлю, для того, чтоб через нее вскочить на кучу изобильного тщеславия, видно, как в зеркале, что ты не к должности усерден, а посему и не рожден, следственно, и не записан на небесах, разве у людей.»

«Если любишь прибыль, ищи ее приличным путем. 1000 на то перед тобою благословенных ремесел.»

«Ищи себя внутри себя».

«Но не бешенством ли пахнет приносить хранителю своему ладан, вино, цветы, а не последовать ему туда, куда ведет божий сей наставник?»

«Не ревнуй в том, что не дано от бога.

Без бога (знаешь) ни же до порога.

Если не рожден — не суйся в науку.

Ах! Премного сих вечно пали в муку,

Не многих мать породила к школе.

Хочь ли быть счастлив? — будь сыт в своей доле.»

«5 Авторство этого афоризма приписывают многим мыслителям античности, в том числе и Фалесу из Милета, который считается одним из семи древнегреческих мудрецов. Сковорода посвящает вопросу о самопознании свои главные произведения. — 413.»«16 Сковорода устанавливает связь египетской, греческой и римской мифологии. — 425.»

«33 Желаешь быть счастливым? Будь доволен своей судьбой»

«37 Речь пдет об эмблематических и символических рисунках, почерпнутых и воспроизведенных из книгп «Эмблемы и символы», вышедшей первым изданием в 1705 г. в Амстердаме, а затем несколько раз переиздававшейся. — 453.»

«43 Купидон — в римской мифологии бог любви, соответствует греческому Эроту. Сковорода истолковывает мифические представления в соответствии с собственным пониманием любви как духовного стимула человеческих отношений. — 456.»

anchiktigra.livejournal.com

Беседа под названием Алфавит или Азбука мира

"Я жил, невольно подражая Григорию Сковороде".А. Тарковский."Ничего не считаю своим в этом мире. Разве что мир"М. Красиков

На странице Википедии «Философы Украины» находится находится не так много страничек, и одна из них - о Григории Сковороде.

Григорий Савич Сковорода (1722-1774гг.) – был патриотом своего края и мыслителем, бродячим философом и педагогом, хиппи и дауншифтером, хотя тогда ещё не было таких понятий. Он, как многие гениальные люди, опередил своё время. Он умел соблюдать свои принципы, и если он проповедовал умение следовать своему сердцу и нестяжательство, то так и жил. В течение своей жизни он несколько раз отказывался от перспективы духовной карьер в пользу простой жизни и ценностей духа.

Умер Григорий Савич Сковорода в 1774 году в селе Пан-Ивановка (ныне Сковородиновка) Харьковской области. Он здесь и хотел умереть: выкопал себе могилу недалеко от дуба – любимого места размышлений, попрощался с друзьями, переоделся, лёг на лавку, заснул и больше не проснулся. Здесь и сейчас находиться его могила и музей его имени.

А мир с тех пор пытается проснуться: «Весь мир спит. И так спит, что даже, если упадёт, то не разобьётся». И задача философов пробуждать наши умы своей любовью к жизни и к смелости познания жизни. В Украине был философ родом со Слобожанщины.

Это текст перевода философского произведения Сковороды, в котором он подробно освещает одну из главных своих идей - идею сроднённого труда или работы. Но работы, не в смысле места, где платят деньги, а в смысле занятия, к которому лежит душа, и которое приносит радость само по себе.Главная задача учителя с его точки зрения (а Сковорода был Учителем) - это помочь ученику распознать в себе наклонности и выбрать правильное занятие по жизни.

Оригинал текста

Беседа под названием Алфавит или Азбука мира

Дружеская беседа о душевном мире

***

Моя беседа касается только миролюбивых душ, честных состояний и благословенных видов промысла, которые не противоречат божьему и человеческому закону, а образуют плодоносный церкви или, иными словами, общества сад, как отдельные части образуют часовой механизм.

Речь моя тогда спокойна, когда каждый человек не только добрый, но и себе сродненную всеми сторонам находит работу. Это и есть быть счастливым, познать себя или свою природу, взяться за свое сроднённое дело и быть с ним в ладу и с общей необходимостью. Такая необходимость – это благодействие и служение. Не удивительно, что у древних римлян, как обязанность, так и любезность обозначалось одним словом officium[1], то есть моральный долг.

Самый  добрый человек тем более беспокойный и несчастный, чем выше должность он занимает, для которой он не рожден. Да и как ему не быть несчастным, если он утратил то сокровище, которое дороже всего в мире: «Радость сердца – жизнь для человека, и радость человеческая – есть долгоденность». (Сирах)

Как же не потерять, когда вместо добрых услуг только обижает друзей и родственников, близких и далёких, соотечественников и чужеземцев? Как не обижать, когда он обществу причиняет вред? Как не навредить, если плохо выполнять свои обязанности? Как не будет плохо, когда нет рвения и неутомимой работы? Откуда взяться трудолюбию, когда нет желания и прилежания? Откуда возьмется желание без природы?

Природа – для всего изначальная причина и движущая сила. Она и есть мать желания. Желание же – начинание, склонность и движение. Желание, согласно поговорке, сильнее неволи. Оно жаждет работы и радуется ей, как своему сыну. Работа – живое и неусыпное движение всей машины, пока не окончится дело, сплетающее творцу своему венок радости. Кратко говоря, природа воодушевляет к делу и укрепляет в работе, делая её сладкой…

Скажу тебе: если хочешь, чтобы сын твой охотно и безошибочно выполнял свои обязанности, должен благоприятствовать ему во время выбора звания, в соответствии с его качествами. Сто сродненностей – сто званий, а все достойные, если законные.

Разве не знаешь, что имущество – от честно выполненных обязанностей, а не обязанности от имущества зависят? Разве не видишь, что низкое звание часто находит достаток, а высокое – теряет?

Не смотри, кто выше и кто ниже, кто заметнее и неприметнее, богаче и убоже, а смотри на то, что тебе сродней. Уже мы говорили, что без сроднённости, всё – ничто…

Когда собственник владений живет счастливо, не потому он счастлив, что владеет ими: счастье к владениям не привязано.

Когда говорить о собственности по сроднённости, следует понимать и виды всех внешностей. Внешне то, что лежит вне человека: почва, род, звание и пр. Ищи, что хочешь, но не потеряй свет. Знатный список лежит вне тебя, а ты вне его полностью можешь быть счастливым. Он без света – ничто, а свет без него – что-то, без чего невозможно быть счастливым и в эдемском раю.

Байка о котах

Кот с дальней пасеки, по старой дружбе, зашел в село к своему приятелю, где его щедро угостили. За ужином дивился богатству своего друга.

– Дал мне бог должность, – сказал хозяин, – от которой я имею каждый день по 20 тушек отборных мышей. Должен сказать, что в селе я нынче большой Катон.

– Именно поэтому я и пришёл увидеться с вами, – сказал в ответ гость, – справится о вашем счастье и, кроме того, потешиться ловлей. Слышал, у вас появились хорошие крысы.

Вечером легли спать. Хозяин во сне начал кричать и разбудил этим гостя.

– Вам что-то страшное снилось? – спросил тот.

– Родненький! Казалось мне, что вроде я утопился в пропасти. А была это обычнейшая ловля. Виделось, что я поймал чистокровную сибирскую крысу. 

Гость снова заснул, выспался и проснулся. Услышал, что хозяин тяжело вздыхает.

– Уже выспались, господин Катон?

– Нет, я после того страшного сна и не спал.

– Вот как. Это ж почему?

– Такова моя природа, когда проснулся, уже не засну.

– Из-за чего же? Какая тому причина?

– Есть у меня секрет… Эй, друг мой! Не знаешь, что я вызвался быть рыбалкой для всех котов в селе. Поэтому, как вспомню лодку, сетку и воду, тяжело становится на душе…

– Зачем же ты взялся за то рыболовчество?

– А как же, братику! Нужно ж как-то питаться. Кроме того, я и сам люблю вкусную рыбку.

Гость, покачав головой, сказал в ответ:

– О почтенный! Не знаю, какой силы для тебя слово природа. Но если бы ты делала то, что дано нам природой, которую ты безвинно обвиняешь, был бы полностью доволен одной тушкой в день. Прощай со своим счастечком! Моя нужда лучше.

И кот направился в свой лесочек.

Отсюда пошла эта притча: Catus amat pisces, simul odit frumen aquarum – «Кот охочий к рыбе; да воды боится». Эта беда преследует каждого, кто лакомый не ко званию, а к прибылям. Не несчастное ли это суждение – люблю от хозяина платеж, а виноград копать неохота? Разумеется, тому не охота, кто не рожден для этого. Настоящему охотнику больше радости доставляет ловля и труд, чем жареный заяц на столе. На изящную живопись каждому любо смотреть, но к рисованию охоч тот, кто любит день и ночь отражать свои мысли в картинах, отмечая пропорции, отписывая и наследуя натуру.

Ни у кого не будет твердой славы в любом искусстве, когда работать без вдохновения и наслаждения. Тот самый верный приятель своего звания, когда и прибыли чуть, и нищета, хула, гонения не могут угасить его любовь. Но без природы работ никак не может быть сладкой.

Много кто, надругавшись над природой, выбирает для себя ремесло самой модное и прибыльное, но этим они только обирают себя. Прибыль не есть услада, но должен служить для удовлетворения телесных потребностей, а если это и услада, то не для сердца; усладу для сердца найдешь в сродненной работе. Тем это дело приятнее, чем сроднее. Когда услада была бы от роскоши, то разве было бы так мало богатых? Но спокойных и бодрых среди них мало.

Богатством питается только тело, а душу веселит сродненная работа. Вот где зал сладкого её пиршества. Тут она, как хитрая машина, которая работает на полную мощность, забавляется, и, обходясь только хлебом и водой, не смотрит с завистью на царские хоромы.

Картина, которая изображает беса, званного тоской, унынием и скукой.

Если отнять у человека сроднённое деяние, тогда ей – смертельная мука. Грустит и беспокоится, как пчела, замкнутая в горнице, когда солнечный светлый луч, который пронизывает окна, зовет её на медоносные луга. Эта мука лишает человека здоровья, то есть согласия, забирает бодрость и расслабляет. Тогда человек всем недоволен, брезгует и положением своим и местом проживания. Омерзительными кажутся ему соседи, неинтересными – развлечения надоедливыми – разговоры, неприятными – стены жилья, немилыми – все домашние; ночь – нудной, а день – постылым; летом хвалит зиму, а зимой – лето; нравятся только прошедшие Авраамовые или Сатурновые времена; хочется из старости вернуться в молодость, из молодости – в подростковый возраст, в подростковом возрасте – в детство, из детства – в подростковый возраст, из подросткового возраста – стать взрослым; порицает свой народ и обычаи своего края, хает природу и сам на себя гневается. То для него приятно, что невозможно; желанно то – что миновало; и завидно – что отдалено. Там только добро, где его нет и когда его нет. Больному любая еда – горькая, обслуживание – надокучливое, а постель – твёрдая. Жить не может и умереть не хочет.

Скука для лекарей – первейший признак всех телесных болезней и возмущений. А душевное неудовлетворение – двери ко всем страстям и внутренним волнениям.

Не увидишь ветер, который вспенивает море, не увидишь тоску, которая волнует душу; не ощутима, но мучит, мучит, но не ощутима.

Она – дух болезненный, мысль нечистая, буря жестокая.

Ломает все и возмущает, летает и садится на позолоченные крыши, проникает сквозь светлые горницы, добирается до престолов сильных, нападает на воинские станы, достигает и на кораблях, находит на Канарских островах, углубляется в дикую пустыню, гнездится в душе.

Тоска лютая везде рыщет.

На земле и на воде;

Дух этот, словно гром, ищет

Нас и в счастье и в беде.

Один только высший отец может бурю эту превратить в спокойствие, направить в гавань, а душу сроднённой работой, как удилом и уздой буйный скот, удержать может.

Афанасий. О брат! Диковину вкладываешь в уши мои… А люди не придают значения скуке, и чтобы прогнать этого врага, считают лучшим оружием деньги, вино, сады, музыку, шутки, карты, прогулки[2]…

Григорий. Друг мой! Не может быть ничем то, что вырастает в великое. Не считай маленьким то, что вызывает великое. Маленькая щель в корабле пускает внутрь страшную течь. Не считай, что невидное и бессильное – одно и то же. А люди только то ценят, что можно сжать в кулаке, боятся того, чего не следует бояться и наоборот.

Вексель не бумагой и чернилами страшный, а обязательством, спрятанным там. Бомба опасна не чугуном, а порохом и способностью того пороха гореть.

Все невидимое сильнее видимого, и видимое зависит от невидимого.

Скуку стародавние христианские писатели называли бесом безверия. Чего эта пагубная иска не вытворяет?

Все в трескотню и суматоху превращает, селит в душу отродье гадючье. Та мысль, которая гложет, - есть ли не червь неусыпный и не отродье гадючье. Жгучая печаль или зависть – это ли не лютый дух и злая мысль?.. Язык – маленькая часть, но, как руль на корабле, управляет всем телом, не так же ли владеет и управляет телом мысль? Язык лишь тень, который как будильник в часах, звенит в воздухе, а сама пружина – это мысль. Мысль – невидимая голова языка, семя дела, корень тела. Мысль – это язык, который не умолкает, неослабленная пружина, непрерывное движение, которое движет и носит на себе, будто ветхую ризу, тленную телесную грязь, которая прилипла к своей мысли и исчезает, как тень от яблони.

Видишь ли теперь, мой друг Афанасий, что невидимое сильнее видимого и что видимое зависит от невидимого?..

[1] также переводится как, функции, свойства и половой акт

[2] торговые центры, социальные сети, интернет, телевизор…

annamavka.livejournal.com

«О символах или образах». Григорий Сковорода

«О символах или образах»

Уже говорилось выше о том, какое особое место занимала в сочинениях Сковороды проблема Библии; к осмыслению этой книги он возвращался в разные годы: 1767-й — «Асхань», 1773— 1774-й — «Кольцо», 1776-й — «Икона Алкивиадская», 1788-й — «Жена Лотова», наконец, около 1790 года — «Потоп Змиин».

В разных местах своих сочинений Сковорода сравнивает Библию с лестницей, с обетованной землей, с варварской статуей, с рыбацкой сетью, с ковчегом, с алтарем. Библия, говорит он, есть «узел и узлов цепь», «седмиглавный дракон», «лабиринт», «ложь», «царский врачебный дом», «тяжебное дело богу со смертными», «солнце всех планет», «человек и труп», «сердце вечное»; «Библия есть то же, что сфинкс». Всего в сочинениях Сковороды обнаруживается не менее пятидесяти метафор, характеризующих его личное восприятие Библии и иногда резко контрастных по отношению друг к другу.

Актуальность проблемы «символического мира» для Сковороды определяется в первую очередь тем, что Библия для него совершенный образец символического метода мышления, а этот метод, как уже отмечалось выше, есть характернейшая черта и его личного философского стиля.

Всякое обращение человека к книге (книге вообще, не только Библии), всякое обращение к искусству требует от него умения «читать» внутренний смысл произведения, открывающийся через целокупность словесных или пластических образов, через определенные «знамения». «Древние мудрецы, — пишет Сковорода, — имели свой язык особливый, они изображали мысли свои образами, будто словами. Образа те были фигуры небесных и земных тварей, например, солнце значило истину, кольцо или змий, в кольцо свитый, — вечность…»

Этот «язык особливый» и есть основное свойство стиля Сковороды-писателя. Назидательная притча, вставная новелла, басня-бывалыцина, народная присказка или выдержанный в фольклорном духе авторский афоризм — вот тот преобладающий образный материал, с помощью которого строится его философская проза. «Пусть учит без притчей тот, — поясняет сам Григорий Саввич, — кто пишет без красок! Зияешь, что скоропись без красок, а живопись пишет красками».

Под притчей здесь разумеется не только лишь сюжетное иносказание, но вообще образ, метафора. В устах философа метафора, усиленная многократным и вариантным повторением, обогащенная дополнительными значениями, превращается в символ, в знак, в сгусток содержательности.

О том, как с помощью символического метода Сковорода создает в своих произведениях образы чрезвычайно богатого смыслового наполнения, можно составить понятие, разобрав подробно лишь один из таких образов. В произведения к: Сковороды он носит наименование «Петра» и заключает в себе представления о бытийной основе, фундаменте человеческого существования и одновременно с этим о людском призвании, жизненной цели.

Читая Библию, Сковорода то и дело слышал про себя гул морской пучины. Вот Ноев ковчег, кочующий по волнам потоппым в поиске твердой суши. Вот морские валы, потопляющие войско фараона. Вот пророк. Иона в чреве кита. Вот Петр, застигнутый вместе с другими учениками бурей на Генисаретском озере.

Не те же ли образы волновали и великих греков, римских писателей? Многолетние морские борозды Одиссея, который привязывает себя к мачте, чтобы не слышать прелестных голосов стихии, морские злоключения Энея и его дружины, странствования аргонавтов… А Гораций со знаменитым началом его 16-и оды! «Мира у богов мореход эгейский просит в грозный час налетевшей бури…»

Все они просят о том, чтоб утихомирилась стихия, все мечтают о покое.

Слово «покой» в современном языковом обиходе обросло компрометирующими ассоциациями, упростилось до значения, выражающего обывательскую косность, жизнебоязнь. Но в речи Сковороды это древнее слово носит высокий смысл: в вековечных своих чаяниях человек мыслит о покое как о преодолении жизненного несовершенства, как о духовной награде за свои труды, за страдные, орошенные потом пути. Он жаждет причаститься покоя как гармонической полноты бытия. Он думает о покое как о вечности.

В раздумьях о надежном жизненном «береге» Сковорода постоянно облекает свою мысль в оболочку античной мифологии и библейской образности. Вспомним хотя бы имя Варсава, которым он обозначил свое литературное «я» в диалоге «Пря бесу со Варсавою». В этой — для постороннего слуха, казалось бы, причудливой — замене Саввича на Варсаву (многие свои письма он подписывает «Варсава», «Григорий Варсава Сковорода») был для пего особый смысл, пусть маленькое, но радующее открытие. «Вар, правдивее же Бар, — поясняет он, — есть слово еврейское, значит сын; Сава же есть слово сир-ское, значит суббота, покой, праздник, мир. И так Вар-Сава — сын Савы, сиречь сын мира…»

В ветхозаветном языковом обиходе суббота — день покоя, завершение меры времени, следующий за шестью днями творения роздых: «И почил в день седьмый От всех дел своих».

Не зная этого смысла, укорененного в слове «суббота», нельзя понять и «дикого» на первый взгляд образа, заключенного в стихотворении Сковороды о распятом Христе:

Лежишь во гробе, празднуешь субботу,

По трудах тяжких, по кровавому поту…

Убий телесну и во мне работу!

Даждь мне с тобою праздновать субботу…

Сковорода говорит здесь на языке, в лоне которого он вырос. Конечно, современному читателю речь Сковороды далеко не всегда ясна. Слишком велика дистанция, отделяющая нас от его эпохи, от образов и представлений, которые были понятны его современникам сразу, без пояснений.

Впрочем, уже и в XVIII веке подобная манера изложения соответствовала далеко не всякому вкусу. Один из современников (это Иван Вернет, о котором упоминалось выше) писал о сочинениях Сковороды: «Стихи его вообще противны моему слуху, может быть, оттого, что я худой ценитель и знаток красот русской поэзии. Проза его также несносна для меня…»

Сто лет спустя с еще большей определенностью на эту тему высказался в своем «Очерке развития русской философии» Густав Шпет: «…Сковорода пропитывается библейской мудростью и, как истый начетчик, засыпает глаза и уши читателя — до его изнеможения, до одури — библейским песком». Высокомерная брезгливость, которая была весьма свойственна этому мыслителю в отношении к предмету своего исследования, отчетливо проявилась и в частном случае — по отношению к Сковороде. То, что Шпету представлялось песком, то для Сковороды было драгоценной россыпью. Тут просто два разных подхода к одному предмету.

Можно было бы и не приводить эти частные мнения, если бы в них не проглядывал один общий мотив. Понимание писателя начинается с доброжелательного внимания к языку, на котором он изъясняется. Нежелание пойти в строй этого языка немедленно влечет за собой и неуважение к самому автору. Это поучительная ситуация, которая подтверждается в практике любого читателя.

Сковорода то и дело прибегал к истолкованию слов, понятий, образов вовсе н<з из стремления продемонстрировать свою лингвистическую осведомленность. Он озабочен тем, чтобы слово открылось читателю в обогащенном значении. Так, развивая и уточняя тему покоя, он к словесному ряду «покой — гавань — твердь — вечность — мир — праздник — суббота» добавляет еще одно понятие, которое этот ряд окончательно замыкает и делается для него основным, ведущим понятием — «архитипосом». Такой «архитипос», по мнению Сковороды, в данном случае понятие Петра, или Кифа. «Кифа, правдивее же кефа, — поясняет он, — есть слово еврейское. Эллински — петра и есть каменная гора; польски — скала. Она часто кораблям бывает пристань с городом. Сей есть образ блаженства, места злачного (то есть обильного плодами, злаками. — 10. //.), где человек от китов, от сирен и от волнений мирских упокоевается…

Поясняя, что значит для него понятие «архитипос», Сковорода говорил, что в человеческой речи существует особая смысловая иерархия, понятия и образы частные тяготеют к понятиям и образам более общим. «Архитипос» есть в этой иерархии «первоначальна, и главна фигура, а копии ея и вицефигуры суть безчисленныя…»

Так образ Петры-камня, надежного жизненного основания, объединив вокруг себя целую группу образов-подобий, стал в творчестве Сковороды, по словам современного исследователя, символом «духовного средоточия и опоры мятущейся и страстной душевной жизни».

В одном из фрагментов «Алфавита мира» Сковорода описывает посещение собеседниками комнаты, украшенной множеством картинок с символическими изображениями. Друзья рассматривают «выставку», а ее хозяин дает пояснения. Например, рисунок с изображением морской раковины, закрывающей створы, есть символическая реализация все той же темы самопознания, на что указывает и надпись, расположенная под рисунком: «Ищи себе внутрь себе». Истинные сокровища не в многошумящем море, которое со всех сторон окружает раковину, а в ней самой, в ее жемчужной сердцевинке. Рядом изображен уже знакомый нам Нарцисс, засмотревшийся в водное зеркало, и горящая свеча, окруженная мотыльками, амур, поддерживающий на плечах Землю, и горлица, тоскующая над тельцем мертвого своего супруга… В автографе «Алфавита» каждый из этих сюжетов проиллюстрирован соответствующей миниатюрой. Интересна история всех этих изображений. Они позаимствованы из популярного в XVIII веке сборника «Симболы и эмблематы», который был своеобразной антологией одного из самых живучих жанров средневекового изобразительного искусства. Первое издание «Симболов и эмблемат» появилось в России при Петре I, но множество из вошедших в сборник изображений славянскому читателю было знакомо еще… со времен Киевской Руси — из многочисленных «Шестодневов» и «Физиологов», которые, в свою очередь, восходили к книжным традициям александрийской философской школы времен Оригена и Климента. Русские «Физиологи» повествовали о привычках и повадках звериного и птичьего мира, которые могли быть поучительными «знамениями» и для человека; так, в одном из своих писем киевский князь Владимир Мономах упоминает ту самую тоскующую горлицу, изображение которой спустя шесть веков вошло и в сковородинский «Алфавит». Человек XVIII века, эпохи, казалось бы, резко порвавшей с традициями древнерусской культуры, Сковорода оставался глубоко верен многим ее идеям, принципам и образам. «Традиционные» черты в его писательском облике еще почти не исследованы, а их детальное изучение необходимо хотя бы для того, чтобы иметь более реальные представления о соотношении «западных» и «восточных» мотивов в его творчестве.

В беседе «Диалог или разглагол о древнем мире», в очередной раз обращаясь к своей излюбленной антитезе человек истинный — человек внешний», Сковорода иллюстрирует ее с помощью пластически выразительного символа (это описание впоследствии взял эпиграфом к одному из своих рассказов Н. Лесков: множество «внешних» относится к «истинному человеку» так же, как отражения в сотне зеркал — к лицу, находящемуся в их кругу; при этом лице «все наши болваны суть аки бы зерцаловидныя тени, то являющиеся, то исчезающие…»). Первоисточник этого образа восходит к текстам «Ареопагитик», к знаменитым «зеркалам», иллюстрирующим иерархию духовных совершенств, но необходимо добавить, что, помимо книжного, образ зеркала имеет у Сковороды еще и житейский источник: об этом, впрочем, напоминает и сам автор: «Бывал ли ты когда в царских палатах? Стоял ли посреди чертога, имеющего все четыре степы и двери, покрытый, будь-то лаком, зеркалами?»

Как видим, «язык особливый» Сковороды формировался далеко не только на основе книжных впечатлений. Вспомним «обманные» картины в жанре «суета сует», которые еще юношей видел он в Петербурге; вспомним многочисленные символические изображения, которые неизменно привлекали его внимание в самых разных местах и в самые разные времена: венгерские кафельные печи с аистами, рисунки на стеши: Харьковского коллегиума, «лицевые» сборники монастырских книгохранилищ… Произведения его поражают читателя обилием образов, подсказанных изобразительным искусством; и не будет преувеличением, если скажем, что он как писатель по преимуществу видел мир и что зрительный образ был для него основной мерой мира. Недаром медь говорил не раз: «Око есть природный циркуль». В сочинениях Сковороды на основе символического изображения иногда выстраивается целый повествовательный сюжет. Такой рассказ, например, сопутствует рисунку, на котором изображены два брата, безногий и незрячий, помогающие друг другу дойти домой. Символ-рисунок часто служит основой для мировоззренческого обобщения, как мы видели в эпизоде с фонтаном, иллюстрирующим идею «неравное равенство».

Наконец, нередко у Сковороды эмблематическое изображение, символическая фигура обрастают таким количеством ассоциаций, что сами становятся смысловым средоточием отдельных диалогов, что отражается и в названиях: «Наркисс», «Кольцо», «Благодарный Еродий».

Пластический образ для мыслителя — основной прием воздействия на читателя и слушателя, помогающий сделать отвлеченную идею наглядной, общедоступной. Стилю Сковороды органически присущ демократизм выражения, его сочинения открыты для самого широкого читателя, и все, что на первый взгляд есть в них загадочного, непременно сопровождается разгадками, пояснениями, истолкованиями. Ведь, по глубокому его убеждению, истина с наибольшей силой раскрывается человеку лишь тогда, когда он преодолеет ее первоначальную сложность, загадочность, когда научается во внешнем «знамении» обнаруживать внутренний смысл, под скорт лупой — ядро, иод шелухой — зерно.

Таковы, по учению Сковороды, взаимоотношения между человеком, окружающей его реальностью и Библией-«сфинксом» — символическим отражением этой реальности в культуре — в книжном слове, в произведениях искусства.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

biography.wikireading.ru


Смотрите также